— Не помню такого сроду, — задумчиво проговорил он.
За речкой, румяное, веселое, вставало солнце. Над займищами, над разливом курился пар, розовым туманом плыл в сияющие утренние дали, и в нем дрожали и скрывались белые тополя панских угодий, станичные ветряки и колокольни за займищами.
Невдалеке, с наметом в руках и с мешком через плечо, по берегу шел дед Муха. Намет был большой, и казалось, что старику его не поднять. Но дед Муха ловко закидывал его в воду и, изогнувшись, тащил к себе. Вот он в который раз бросил его против течения, с силой налег на длинный шест, погружая в воду, и потащил к себе, а потом поднял и высыпал из сетки на берег пескарей и щук.
— Ну, как оно, попадается что-нибудь? — крикнул Игнат Сысоич и пошел к нему. — А я стою и думаю: может, и себе кинуть раз-другой? Щука должна идти, да крыги несет большие.
— Крыги нонешний год прямо как в окияне, истинное слово, — согласился дед Муха, — Смотри, вон целый амбар чей-то едет, и хорь там сидит. Страхота, что делается!
Игнат Сысоич обернулся к реке. Недалеко от берега плыл сарай с распахнутой дверью, а на крыше его метался желтый зверек.
— Хорь и есть. Ну, туда ему и дорога, не будет в другой раз за курями лазить, — махнул рукой Игнат Сысоич. Заглянув в мешок, лежавший на берегу, он удивленно сказал: — Э-э, да у тебя и щуки тут есть!
Дед Муха вынул из мешка двух щук и отдал их Игнату Сысоичу.
— Уху Алексеевна сварит.
— Наша Настя тоже пошла с бабами, должна поймать… Я гляжу, как бы сватову греблю вода не забрала. Это ж страсть, сколь воды идет!
— Да, большая ноне вода! У отца Акима во двор выступила, на кручу, и клуню унесла.
— Клуня что! У атамана под самый амбар подбирается, как бы хлеб не взяла.
Дед Муха оглянулся по сторонам, негромко сказал:
— Как бы и его господь прибрал, аж еще лучше было бы. А хлеб… Придет лето, хлеба они опять насыпят с Нефадеем побольше всех.
— Что правда, то правда. Кому война и слезы, а они и горе покатили. Нефед молотилку купил, атаман — лобогрейку. Везет людям, прости бог за зависть!
— Про то и речь… Ну, я еще кину, может сазана дурного найду, — засуетился дед Муха и, нахлобучив порыжевшую от времени шапчонку, взялся за свой намет.
Игнат Сысоич поблагодарил его за подарок и направился в хату отдать Марье рыбу.
— Батя! — окликнула его Настя.
Мокрая с ног до головы, она весело улыбалась и несла в подоле десятка два щук.
Игнат Сысоич спросил:
— Где это вы наловили столько? Мне Муха на уху подарил две щуки. Он тут за садами ловит.
— А мы в Осиновой балке. Идем и видим: — щука трется и хвосты мелькают… А крыги так и идут, и вода — чистый лед. Ну, мы забрели и еле бредень выволокли: полно набилось их, щук…
— Молодцы девки! А если бы сами там остались, под крыгами? Иди скорей в хату, посинела вся.
Марья стала выговаривать Насте:
— Сумасшедшая. Долго ли до греха? Ловила я когда-то так со своей подружкой, да я домой пришла, а подруга осталась подо льдом… Накинь на плечи шубу, что ли, пока я уху сварю.
— Эх, поджарить бы их да рюмочку бы сюда! Были бы за первый сорт щучки! — намекнул Игнат Сысоич, но Марья строго сказала:
— Я вот как поджарю их об твою лысину, так разом за первый сорт получится… — И более миролюбиво добавила: — Там, в горке, осталось немного.
Игнат Сысоич и сам отлично знал, что в горке было полбутылки водки, и берег ее на всякий случай, но сделал вид, что забыл.
— Разве там осталось? А я и забыл. Вот ко времени пришлась…
— Так-таки и забыл? Хоть бы на старости не брехал… Бери нож, скорее почистим.
Игнат Сысоич разгладил пожелтевшие усы, будто водку уже пить собрался, и хитровато подмигнул Насте, а та усмехнулась и пошла в другую половину переодеться.
Когда уха была готова и несколько поджаренных щук кипели в томатном соку, во дворе звякнула калитка и залаяла собака. Настя посмотрела в окно и затаила дыхание. Возле хаты, лаская прыгающую собаку, прошел невысокий солдат.
Настя опрометью выбежала во двор и повисла на шее у Федьки.
— Вернулся! Ну будто чуяло мое сердце… — плача и смеясь, говорила она, прижимаясь к Федьке.
На голос ее вышли Марья и Игнат Сысоич, и во дворе Дороховых поднялось радостное оживление. А спустя немного времени в хату набилось столько народу, что негде было шагу ступить.
Федька не успевал отвечать, кого из хуторских встречал на фронте или о ком знал понаслышке.
— Гришу, работника отца Акима, убило на моих глазах. Ваньку Трубенкова надвое перерезало пулеметом.
Он сидел на табуретке возле печки, похудевший, обросший бородкой, возмужавший, и держал ногу на бамбуковом костыле, а на груди его, на серой солдатской рубахе, висел серебряный георгиевский крест.
Бабы смотрели на его неподвижную ногу, на крест и качали головами — то ли от жалости, то ли от удивления, что он — первый живой человек, вернувшийся с фронта. Одна Настя не обращала внимания ни на ногу Федьки, ни на крест. Блаженно улыбаясь, она то ворсинку снимала с его шаровар из грубого сукна, то поправляла свисающий на сторрну чуб его или любовно касалась покрытой жестким волосом щеки.
Солдатки понимали ее радость и сочувственно говорили:
