— Так то Илюша, образованный зять, да и Леон уже тертый калач, а мы — что? Я, может, с дорогой душой пошел бы за нее, за лучшую жизнь, да как же ты пойдешь один? Миром всем надо за нее идти. Всем мужикам, вот тогда другое дело будет.
Марья грустно усмехнулась, сказала:
— Только и осталось тебе, что с миром идти.
На этот раз Игнат Сысоич рассердился. Как так он не может идти с народом, если мужики подымутся за лучшую жизнь?
— Да что ж я тебе, как? Да я, может, первый подымусь, дай срок, — горячо возразил он и тише добавил — Леон и все рабочие люди уже подымаются, если хочешь знать, потому — ни мужику, ни рабочему никакой жизни нет, а царь из оружия по народу палит. Сколько можно терпеть? И ты думаешь, я ничего не понимаю? Я все понимаю и вижу, мать, и потому стою за Леона.
Марья молчала. Это было что-то новое у Игната Сысоича, и она не знала, как ответить ему.
Федька тоже смотрел теперь на жизнь иначе, чем раньше. Он не говорил об этом и ограничивался рассказами о войне, но и про войну говорил не все и не со всеми одинаково. Много он слышал, но не все и сам понимал, и хотелось ему поехать к Леону посоветоваться. «Этот все разберет, что оно к чему сейчас делается и что нам, мужикам, делать надо», — решил он про себя и сказал об этом Игнату Сысоичу.
Дней через пять Игнат Сысоич запряг лошадей и повез его на станцию. По дороге они говорили о видах на весну, о пустующих землях солдаток, вспомнили о Егоре и Степане, и странно: ни тот, ни другой и словом не обмолвился о том, сколько надо сеять хлеба и как хозяйствовать дальше. Похоже было, что Федька ждал, когда об этом скажет Игнат Сысоич, а Игнат Сысоич не решался начинать первым.
Дорога была еще грязная, и на ней блестели лужи. Кое-где одиноко маячили почерневшие скирды соломы, частоколом стояли голые стебли подсолнухов. Но в голубой выси неба уже пели жаворонки, там и здесь зеленела озимь, у дороги пробивались из земли тонкие иглы травы, и от черной сырой земли, от сверкавшей на солнце воды поднимались волнующие весенние запахи.
Федька смотрел на затуманенную, молчаливую степную ширь, на пустующие земли и наконец спросил:
— Ну, хорошо, батя, про все мы толковали, а про главное молчим. Весна идет, сеять люди скоро начнут. У вас какие-нибудь думки на этот счет есть? Вы всегда бывало все наперед любили так плановать, аж душе вольготно становилось.
Игнат Сысоич услышал слово «плановать» и потерял охоту начинать разговор о хозяйстве. «Ясное дело, они с матерью, с Марьей, уже столковались. Эх, дела!» — подумал он и помедлил с ответом. Видел он: не тот, совсем другим вернулся зять с фронта и что-то с холодком смотрит на все. Даже в амбар пошел лишь на третий день, а не в первый час, как приехал, да и ходил-то больше ради приличия. «Как подменили парня! И Федька, и не Федька», — удивлялся Игнат Сысоич и тотчас вспомнил о Леоне. «А не по одной дорожке пошли они? Кажись, по одной, видит бог, не ошибаюсь», — заключил он и неохотно ответил:
— Вы с матерью как все одно сговорились. Она тоже толковала про то, что я все хорошо умею наперед расплановывать, да только, мол, ничего от этого в закром не прибавилось… Знамо дело, люди добрые уже к весне готовятся. Да и я не сидел сложа руки и думку имел посеять десятинок… двадцать, — немного покривил душой Игнат Сысоич и, помолчав, продолжал: — А ты вот пришел и ни слова про хозяйство. Поэтому и я молчу. А планы у меня есть, ясное дело, без них жить нельзя.
Федьке смешно и горько было слушать эти полные обиды слова тестя. Он ли, исконный хлебороб, выросший в степи и возмужавший в полевой работе, не хочет сеять хлеб? Он хочет сеять, много сеять! Хочет и любит, и в этом — смысл его жизни. «Но ведь сеять-то у тестя не на чем! Земли нет, неужели это не ясно?»
Так теперь думал Федька и так сказал, но Игнат Сысоич неуверенно возразил:
— Атаман же обещался нарезать тебе за Георгия. Да можно и заарендовать сколько хочешь, земли теперь гуляет много.
— Гуляет… А почему она гуляет и почему я должен за нее деньги платить? Почему мне за Георгия атаман нарежет, может, с десятину, а вам ничего не дает? — спросил Федька и неожиданно заявил: — А я хочу теперь другого, батя. Я хочу, чтобы у вас была постоянная земля. Столько, сколько мы осилим с вами. Забрать надо землю у тех, у кого ее много, — у помещиков и прочих богатеев.
Игнат Сысоич слышал эти слова от Чургина, от Леона, но от Федьки никогда не предполагал услышать и недоверчиво посмотрел на него.
— Забрать? Силком?
— Силой.
На этом разговор о хозяйственных планах и кончился. Да собственно Игнат Сысоич и не имел теперь таких планов, а говорил о них больше по привычке, потому что весь век мечтал выбиться из нужды.
Леон был у Чургиных.
В связи с булыгинским проектом законосовещательной Думы земцы-либералы начали новую банкетную кампанию. Чувствуя себя до некоторой степени победителями, они произносили речи на банкетах, называли царский рескрипт первой ласточкой будущих великих реформ.
