Ряшин заговорил на сходках о практической целесообразности и о преимуществах легальных форм борьбы с самодержавием и тесного союза в этой борьбе с либералами.
Леон устроил диспут с меньшевиками, но это не помогло. Ряшин водил кое-кого из рабочих на банкеты, рабочие читали там заготовленные Ряшиным и Кулагиным речи, и на том дело кончалось. Леон решил посоветоваться с Чургиным, что делать, дальше, в новой обстановке, и приехал в Александровск, Когда он вошел, Варя взглянула на него и руками всплеснула:
— Да у тебя что, жены нет, что ли? Мощи одни остались.
Леон горько улыбнулся:
— Опять на нелегальном, дома не живу. С такой жизни не разжиреешь.
Варя заторопилась греть воду, заводить блины, сердито спрашивая:
— Муж на нелегальном, а она все на своем? Почему же она не с тобой?
— Ничего у нас не получается, — уныло проговорил Леон. — Я было обрадовался, когда она стала помогать мне, как ты Илье, но это так же быстро прошло, как и пришло.
— А ты еще раз серьезно поговори с ней. Ведь любит она тебя, значит должна понять все твое и перемениться, — сказала Варя, заливая сковородку жидким тестом, и неожиданно добавила — Я сама поеду к ней.
— Попробуй, — вяло отозвался Леон, устало закрывая глаза.
Варя заметила, что он дремлет, и с болью в душе подумала: «Эх, Алена, Алена! Дура ты. Не помогать такому мужу в таком деле, а?»
Не прошло и часу, как Леон, помывшись, сменив белье и побрившись, уже сидел за столом и, сдерживая разыгравшийся аппетит, отправлял в рот блин за блином. Варя подносила ему новые — пухлые, горячие, пахнущие дымком и коровьим маслом и тихо вздыхала. Жалко ей было брата, гордилась она им, и Алену жалко было. Как помочь им?
Не скоро насытился Леон, а насытившись, отвалился к спинке стула и опять почувствовал, что его еще сильнее клонит ко сну.
— Ешь, у меня много еще, — сказала Варя, подходя с новой стопкой блинов. — А то приляг, отдохни.
— Спасибо, сестра, — улыбнулся Леон и, встряхнувшись, поднялся со стула. — А хозяин что — разгуливает?
— Все утро читал. А потом, вот так же, поел и говорит: «Пойду шары гонять в бильярдной или с докторов спорить». Это ему вместо отдыха.
— Ну, вот и я пойду… — сказал Леон, берясь за картуз.
— Так ты же в шары не играешь?
— Зато спорить хочется. Нет, не то слово — драться хочется со всеми этими болтунами-земцами, меньшевиками…
— Ну иди, вижу — не терпится. Разве вас с Ильей заставишь отдыхать, — с мягким укором сказала Варя.
Когда горничная впустила Леона, доктор Симелов возбужденно ходил по своему кабинету и запальчиво говорил:
— …А Дума и есть предвестник конституции. Вы должны помочь либеральным слоям общества провести в Думу желательных кандидатов, которые в свою очередь помогут потом рабочим добиться свободы слова, союзов, стачек, сокращения рабочего дня и увеличения заработка. Мы воздействуем на самодержавие сверху и вынудим его дать конституцию, так сказать, организованным, мирным путем. А вы хотите с оружием в руках идти на улицу… Мечтатели! Романтики! Царь имеет полицию и армию, задушит вас в первый час вашего выступления.
Чургин сидел на диване, положив ногу на ногу, и искоса, с усмешкой посматривал на небольшого полного доктора, ходившего по кабинету. Подождав, пока Симелов сел, он заметил:
— Ты забываешь, что Дума-то ведь будет только обсуждать законопроекты, а утверждать их будет царь. О каких свободах можно говорить? Это самообман. Самодержавие просто хочет выиграть время, успокоить народ этой куцей реформой, закончить войну и, развязав себе руки, подавить нарастающее в стране революционное движение.
— Мы будем не совещаться с царем, а решать судьбу самодержавия. И не в Думе, а на улице, — сказал Леон, поздоровавшись, и присел на диван рядом с Чургиным.
— Не согласен. Решительно не согласен с вами! — горячо возразил Симелов, — Депутаты рабочих могут с успехом идти в Думу и выступать против самодержавия…
— Нет, мы не пойдем туда, — перебил доктора Чургин. — Мы, большевики, представляем интересы неимущих классов и боремся против имущих — землевладельцев и капиталистов. Мы требуем коренного изменения политических и экономических основ государства и не питаем никаких иллюзий насчет царских подачек и ваших либеральных реформ. Ерунда все это.
Симелов, наклонив голову, с недоумением посмотрел на Чургина поверх пенсне.
— Но мы ведь тоже не утешаем себя иллюзиями! — воскликнул он и опять встал. — Мы предлагаем созвать Земский собор и на нем решить все насущные вопросы русской общественной жизни. И как сказать? Быть может, Земский собор объявит себя народным парламентом и провозгласит республику.
— Вы забыли, что царь не позволит вам это сделать, — вмешался в спор Леон, — Вы же сами только что говорили — у царя войска, полиция, тюрьмы. Неужели вы серьезно думаете, что он, прочитав ваши акты о низвержении самодержавия, придет на ваш собор и передаст вам власть? Да он просто прикажет войскам разогнать ваш собор, а депутатов переарестовать.
— Не посмеет! Тогда он будет иметь дело со всем народом.
— А сейчас он имеет дело только с частью народа?
