— Третий съезд считает вас, меньшевиков, ничего общего не имеющими с нашей революционной партией, — прервал его Леон. — Твой ультиматум я отвергаю. Предъявляю тебе требование комитета: распустить свой «союз» и присоединиться к решениям третьего съезда. Если вы, меньшевики, этого не сделаете, мы порываем с вами все отношения и будем бороться с вами, как с непролетарской, буржуазной партией.
Леон положил газету на стол и отошел к окну. А Ряшин встал с табурета, взял белую соломенную шляпу и спросил:
— Ты все сказал? Или, быть может, ты сообщишь мое мнение комитету?
— Все. Твое мнение комитету известно…
Ряшин покачал головой, усмехнулся и заговорил в примирительном тоне:
— Ты умный человек и твердый руководитель. Мне хотелось бы договориться с тобой. Говорю прямо: переходи на нашу сторону, и ты будешь руководить всеми нами — и здесь, и в губернии, как товарищ председателя губернского комитета. Это предложение Полякова.
Леон медленно прошелся по комнате. А Ряшин вертел в руках шляпу и ждал. «Не согласен… Колеблется», — думал он, медля уходить, и вдруг почувствовал, что ноги его оторвались от земли, а в следующую минуту Леон нес его на руках, прямо, как бревно, держа впереди себя. Ногой толкнув дверь и распахнув ее, он выбросил Ряшина во двор, а вслед ему бросил его белую шляпу.
— Подлец, — сказал он и закрыл дверь.
Когда спустились сумерки, пришли Лавренев, Вихряй и Вано Леонидзе.
— Что это ты так изменился, мой друг? — обратился Вано Леонидзе к Леону. — Не кормят тебя, что ли?
— Аппетита нет, — отшучивался Леон.
— Это бывает, — усмехнулся Вано Леонидзе и, достав из ящика несколько штук апельсинов, отдал их Леону. — Попробуй, для аппетита, а я тебе расскажу кое-что.
Леон надломил корку апельсина. Она покрылась росинками сока, и по комнате пошел острый, сильный запах.
— Мы с Вихряем ехали с Кавказа морем, через Одессу, и там повстречались с Лукой Матвеичем, — начал рассказывать Вано Леонидзе. — Старик отобрал у нас два ящика винтовок, а тебе оставил несколько маузеров и велел передать вам с Чургиным: надо немедленно организовать забастовку протеста против расправы самодержавия с одесскими рабочими и большую политическую демонстрацию в знак солидарности с одесскими рабочими и с матросами «Потемкина».
Леон медленно снимал с апельсина оранжево-белую корку. «Демонстрацию организовать потруднее будет, чем забастовку. Что ж это ты, старина, не досказал?.» — подумал он и спросил:
— Литературу какую привезли? Подробности события в Одессе знаете?
Пока Вано Леонидзе доставал из ящика литературу, Вихряй поднес к лицу Леона листовку, написанную от руки.
Леон прочитал: «Революционное движение „в настоящий момент уже привело к необходимости вооруженного восстания“, — эта мысль, высказанная третьим съездом нашей партии, с каждым днем все более и более подтверждается. Пламя революции разгорается все сильнее и сильнее…»
— Это мы перевели из «Пролетариатис Брдзола», — с важностью сказал Вихряй и погладил себя по жилету.
— А ты при чем? Тоже «переводчик», — усмехнулся Лавренев.
— Он прекрасный, если не переводчик, то перевозчик, — заступился за Вихряя Вано Леонидзе.
Через два дня Ткаченко отпечатал прокламацию о событиях в Одессе, во флоте и о расправе с крестьянами херсонских сел. Кроме того, большим тиражом было отпечатано извещение о дне и часе политической демонстрации.
Извещение Ткаченко спрятал в сарае, у себя дома, а прокламация была разбросана на заводе и расклеена по городу.
В двенадцать часов следующего дня на заводе раздались тревожные гудки, и тотчас же по цехам пронесся клич:
— Станови-и-и!!!
И Югоринский завод опять остановился. А к вечеру бросили работу железнодорожники, телеграфисты, служащие главной конторы завода, остановились заводские угольные и известковые шахты, закрылись многие магазины.
Леон, загримировавшись, отправился в город с Вано Леонидзе. На улицах было многолюдно, слышались возбужденные голоса. На перекрестках стояли усиленные наряды полиции, но все пока протекало мирно.
— Выступать можно бы хоть сейчас. Зря мы не назначили демонстрацию на сегодня, — тихо сказал Леон.
— Надо за сегодня лучше подогреть настроение. Отойди от меня, я сейчас начну говорить речь, — сказал Вано Леонидзе и, поотстав от Леона, взошел на первое попавшееся парадное и громко заговорил, обращаясь к прохожим:
— Граждане, в России началась революция! Восстал Черноморский флот. В Одессе идет гражданская война против самодержавия. В Тифлисе, в Николаеве, в Севастополе, в Иваново-Вознесенске, в Либаве — в десятках городов России народ сражается с войсками за свободу, за демократическую республику. Выходите на улицу по призыву социал-демократической партии! Присоединяйтесь к восставшим гражданам России!
Прохожие останавливались возле него, слушали и оглядывались на полицию. Но Вано Леонидзе и сам следил за полицейскими и, заметив, что к нему направился участковый пристав, спрыгнул со ступенек парадного и смешался с толпой. Догнав Леона, он толкнул его локтем в бок:
— Видал? Меня слышали пятьдесят человек. Через час о моих словах узнают пятьсот…
