— Почему я в жизни ничего хорошего не видел? Почему я ем хлеб с таранью и с луком и никогда не наедался досыта? Почему никто не знает, как меня зовут по имени и отчеству, а все называют меня, как безродного, как последнего человека на земле? Почему-у, я спрашиваю у тебя, царь? — злобно проговорил он и, шагнув к портрету, сорвал его со стены и ударил о землю…
Утром Герасим, взяв узелок с харчами, пошел к Ивану Гордеичу. Выйдя за ворота, он остановился и задумался. «А не пойду, и все! Что мне Иван Гордеич, указ, что ли?» — с раздражением сказал он себе и вернулся. Но, дойдя до двери, махнул рукой и пошел к Горбовым.
Иван Гордеич — в сапогах, в домашних брюках, и в исподней белой рубашке, с зерном в подоле, стоял посреди двора и тонким голосом сзывал кур:
— Цып, цып, цып…
Герасим, посмотрев на восток, где в небе горело солнце, сказал:
— На работу давно пора, а он с курями возится…
— Ты за мной? — спросил Иван Гордеич с усмешкой и, высыпав на землю остатки зерна и погладив длинную бороду, басом сказал: — Нет, парень, сегодня я никуда не пойду. Довольно против народа поступать.
— Так ты ж мастер! Да еще доменного цеха! — воскликнул Герасим.
— Ну и что ж из того, что я мастер доменного цеха? Им, доменным, мастер требуется, когда они чугун вырабатывают, а для холостого хода они и без мастера обойдутся… Стоят доменные, — с какой-то важностью в голосе произнес Иван Гордеич, — и весь завод стоит, и нам с тобой делать там нечего. Пойдут все, тогда и мы пойдем. В Одессе вон войско настоящий бой ведет с народом. А ты за мной зашел, чтобы я тому войску чугун делал? На погибель народа чтобы домну пускал? Не пущу ее на такое неправедное дело! — заключил он и добавил — И тебе не велю работать.
Такие слова от Ивана Гордеича, лучшего мастера завода, набожного человека, Герасим слышал впервые. Вспомнился Герасиму вчерашний разговор с Леоном, и ему стыдно стало за свои слова, сказанные Леону так несправедливо. «Обидел, здорово я обидел его…» — с горечью подумал он. Потом подошел к Ивану Гордеичу, постоял возле него и, собравшись с мыслями, сказал:
— Весь век я не хотел думать про них, правителей, притеснителей наших и про жизнь такую, какую они сделали рабочему человеку. Но вот вчера пришел ко мне Леон и будто душу перевернул, хотя ничего такого особенного не говорил. Но я еще не решался и пришел к тебе посоветоваться. А выходит, ихняя политика и до тебя дошла? Значит, за правду они идут, политические, за нашу рабочую жизнь рискуют своей жизнью и от семьи отказываются.
— Про всех политических — не скажу, а Леон чистейшей души рабочий, этот за правду идет и народ ведет. Потому я и бастую сегодня, как я есть тоже пролетариат! — гордо ответил Иван Гордеич.
И не пошли на работу лучший мастер завода Иван Гордеич и каталь Герасим.
Серая, пыльная дорога тянулась меж высоких зеленых хлебов. Навстречу нескончаемой цепочкой бежали маки, красные цветы горошка, васильки; васильки синели по обочинам дороги, как брызги лазури.
Вдали медленно проходили седые, поросшие полынью курганы, со всех сторон к ним катились тяжелые волны хлебов, будто захлестнуть хотели их лобастые макушки, — и опять откатывались от них, унося на гребнях своих белые, как пена, цветы березки. Но ветер все гнал и гнал по степи новые волны хлебов, и они шумели по обеим сторонам дороги, как прибой, и били в вековую целину курганов. И казалось, стронулись с места, закружились седые курганы и поплыли в бирюзовотемном море хлебов, а потом растаяли и потерялись в полуденном мареве…
По дороге, дребезжа и пыля неверными, старыми колесами, катилась линейка. Невзрачная пегая лошадь, пофыркивая, шла то ленивой рысью, то переходила на шаг и опускала голову, но хозяин взмахивал в воздухе коротким кнутом, дергал за вожжи, и она вновь бежала и била по пыли широкими копытами. Пыль клубочками схватывалась с дороги, уходила под линейку и серой пеленой повисала над хлебами, над горошком и маками.
Лука Матвеич только что возвратился с третьего съезда, из Лондона, и объезжал южные организации, где делал доклады. Сейчас он ехал в Югоринск и, сидя рядом с мужиком и покачиваясь, слушал его медлительный рассказ о вернувшемся с войны сыне-калеке.
— Подумать только: мужа, отца двоих детей — и выгнать, а? Это ведь черт-те какое сердце надо иметь, — возмущался мужик и опять начинал говорить, как невестка ругалась и выгоняла во двор калеку-мужа.
Лука Матвеич сказал:
— Зря ушел.
— Знамо дело, зря. Да это бы еще ничего. А он ушел, да больше и не пришел, — неожиданно сказал мужик. — Повесился на веревке, на какой во дворе белье сушилось. Слепой, а, скажи, повесился, не выдержало сердце. Ну, тогда я взял кнут и выгнал невестку, а детишек оставил при себе — мальчонка и девочку. Вот какая баба. Зверь! А теперь ревет, потому — кому она нужна с двумя-то детьми? Вот какие дела… Но-о! — взмахнул он кнутом на лошаденку.
— Много зла принесла война народу… — заговорил было Лука Матвеич, но мужик перебил его и продолжал свои жалобы:
