Лицо Ряшина, и без того красное, стало еще краснее, но он быстро овладел собой и, пожав плечами, ответил:
— Какая листовка? Впервые слышу.
Лука Матвеич и Леон недобро посмотрели на него и переглянулись, как бы говоря: «Все ясно».
— Садитесь ближе, товарищи! — сказал, обращаясь ко всем, Леон. — В случае тревоги уходить в старую штольню, направо и лесом — вверх по балке… Итак, начнем. Доклад о решениях третьего съезда РСДРП сделает член Центрального Комитета партии товарищ Цыбуля.
Лука Матвеич — невысокий, кряжистый, с нахмуренными бровями и моложавым, из-за отсутствия усов, широким лицом, поднялся и начал доклад.
Он напомнил о причинах, побудивших бюро комитетов большинства созвать третий съезд в Лондоне, и рассказал о том, как лидеры меньшинства устроили свою конференцию в Женеве и как они обманным путем не допустили на съезд, задержав в Женеве, некоторых делегатов, в их числе и делегатов южных комитетов.
Ряшин сидел, поджав под себя ноги, в черном костюме и белой, слегка расстегнутой косоворотке, подпоясанный белым ленточным поясом. На лице его было полное равнодушие.
Тихо подошел и в нерешительности остановился Данила Подгорный. Все знали, что он не член партии, хотя и помогает в работе. Леон рукой указал ему место рядом с Ермолаичем, и Подгорный, сияв старый, порыжевший картуз, сел на траву.
Кисляк шепнул Ряшину:
— Слава богу, ленинцы мирошников на подмогу позвали.
На склоне балки, под деревьями, сидели человек тридцать полукругом возле Луки Матвеича. В стороне, опершись на локоть, полулежал и курил папиросу Овсянников. Длинные светлые волосы его были откинуты назад, узкое, словно вытянутое лицо было бледно, и в нем не было ни кровинки, глаза смотрели остро и неспокойно.
— А этот, учитель, тоже тут? Что это он так на отшибе от «всех? — спросил Подгорный у Ермолаича.
— Не нашего поля ягода. Жилы, должно, еще не пришли в спокойствие после покушения на градоначальника. Герой, вишь, эсеровский, потому и не хочет смешиваться со всеми.
Данила Подгорный не понимал, почему Ермолаич так пренебрежительно отзывался об Овсянникове. Ему казалось, что стрелять в градоначальника — это и есть настоящее геройство и что такими людьми революционеры должны гордиться. Но расспрашивать Ермолаича было не время, надо было слушать доклад, и он повернулся к Луке Матвеичу, стараясь не пропустить ни одного его слова.
— Самодержавие решило созвать Думу, чтобы обмануть народ и отвлечь его от революции, — говорил Лука Матвеич. — Вот почему у нас отношение к этой затее царских сановников вполне определенное: пролетариату нечего заседать в этой Думе помещиков и капиталистов и разрабатывать законопроекты, которые царь может похерить одним росчерком пера. Пролетариату и всему народу пришла пора восстать против самодержавия и свергнуть его. Так решил третий съезд. Ясная задача, товарищи?
— Яснее не может быть, — ответил дед Струков.
— Самое время, — сказал Бесхлебнов. — Кругом народ волнуется…
Ряшин усмехнулся, словно хотел сказать: „И этот туда же, будто что и понимает“.
Бесхлебнов так и понял его и сказал соседу:
— Ивану Павлычу не нравятся мои слова: мол, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Не понимаю, что он за человек. Все ему не нравится, что идет не от него.
Сосед его, токарь Клевцов, был старым знакомым Ряшина, ходил на кружок к нему и, хоть не особенно разбирался в спорах меньшинства с большинством, ответил:
— Ивану Павлычу, кажись, не нравится и то, что мы пришли сюда. Но это его дело. А мне вот все яснее становится, что ленинцы тянут рабочих на правильную дорогу.
Лука Матвеич продолжал:
— Что же советуют меньшевики? Они говорят о революции и попрежнему плетутся в хвосте либералов из „Союза освобождения“, они советуют все надежды возложить на буржуазно-помещичью Думу. Нет, господа хорошие! Пролетариат самой историей призван играть руководящую роль в общенародном революционном движении России. И мы, большевики, будем готовиться для его решающей схватки с самодержавием, для вооруженного восстания. Эта задача является одной из самых главных и неотложных задач нашей партии в настоящий революционный момент — так говорит третий съезд. Понятно, товарищи? — спросил Лука Матвеич, неторопливым взглядом обведя сидевших возле Ряшина активистов из „Союза социал-демократов“.
— Но вряд ли мы можем быть вам товарищами в таком деле, — мрачно произнес конторщик Кисляк и посмотрел на Ряшина, словно хотел знать его мнение, но Ряшин молчал.
— Совершенно верно, не можете, — согласился Лука Матвеич, — но я обращаюсь к рядовым партийцам, которые сидят возле вас и от которых вы скрываете решения третьего съезда.
Лука Матвеич набил трубку, закурил и, положив ее на камешек, заговорил о решениях съезда по крестьянскому вопросу.
