— Вихряй и Кулагин арестованы. Овсянников выскочил в окно, когда пришла полиция. Ряшину тоже удалось скрыться. Мы с Ткаченко печатали листовку и потому избежали ареста, — заключил он и добавил: — У Кулагина при обыске нашли нашу листовку.
Лука Матвеич хотел погладить усы, но вспомнил, что их нет. Взявшись за подбородок, он несколько секунд помолчал. «Ряшин? Кулагин? Овсянников? Ничего не пойму, но кто-то из них провокатор», — подумал он и сказал:
— Сходка переносится на послезавтра. Я буду на болгарских плантациях, у Трифона.
На другой день Овсянников бросил бомбу в коляску градоначальника. Взрывом коляску разнесло на куски, а сам градоначальник вместе с сопровождавшим его чиновником и кучером были серьезно ранены. А ночью по городу была расклеена гектографированная листовка за подписью: «Боевая группа социалистов-революционеров».
В ней говорилось:
«Актом убийства московского генерал-губернатора Сергея Романова (сына царя Александра Второго) — социалисты-революционеры объявили беспощадную революционную борьбу самодержавию и всем его прислужникам. Мы следуем славному примеру нашего товарища, уничтожившего одного из самых ярых вдохновителей зверских расправ самодержавия с революционным народом. Отныне всякий, кто посягнет на трудовой народ и его политических руководителей, будет немедленно уничтожен…»
Власти приняли меры. Посты охраны всюду были усилены, на улицах и в рабочих поселках появились казачьи патрули. На всех перекрестках было вывешено объявление с предупреждением, что виновные в покушениях на представителей власти будут предаваться военно-полевому суду.
По заводу пошли разговоры:
— Держись теперь, социалисты!
— Ничего, они еще кое-кого образумят.
— Как бы не так! Убьют-одного, другой на его место сядет.
— И то верно. Царя Александра Второго убили, а что проку? Третий Александр Романов сел на его место.
Лука Матвеич хотел созвать широкую сходку, но после акта Овсянникова по рабочим поселкам и пригородам непрерывно разъезжали казачьи патрули, и от массовой сходки пришлось отказаться.
Сходка была назначена в лесной балке, в семи верстах от города, но попасть туда было не так легко. Каждый активист под видом рыбака должен был явиться на условленное место у речки, оттуда его посылали на мельницу, потом под скалистый берег, к ставу, и оттуда — далеко в сторону, в верховье балки, где был небольшой пруд. Поэтому активисты приходили на место сбора усталые, швыряли удочки на траву, садились в тени деревьев и отдыхали.
Леон вспомнил, как сам когда-то блуждал по степи, ища место массовки, и улыбнулся. «Молчат… Уморились», — сочувственно думал он и опять подсчитывал, сколько еще не пришло.
Лука Матвеич сидел под деревом и тихо разговаривал с Лавреневым, Ткаченко и Александровым.
Пришли дед Струков и Ермолаич. Дед Струков шумно бросил в кусты тростниковые удочки и сплюнул со злости.
— В такие края я больше не ходок, язви его с рыбальством таким! Это какую же голову иметь надо, какое понятие в этих самых делах, как их… — уставился он на Ткаченко.
— Политических, — подсказал Ермолаич, облегченно присаживаясь на траву и вытягивая ноги.
— Да не в политических, — отмахнулся дед Струков. — Что ты мне все подсказываешь, грамотный какой политик! То уговаривает: мол, потерпи трошки, сейчас дойдем; то толкует: мол, так надо, плутать по степу в такую жару… Что я тебе — Иван Гордеич? Да я, может, тебе целый доклад прочитаю, что оно и к чему, — отчитывал он Ермолаича, платком вытирая мокрую лысину. — Я про то речь, что мне шесть десятков стукнуло, а Ткаченко принуждает меня думать, что мне только три десятка.
— А ты думай и помалкивай. Ей-богу, моложе станешь, — подал голос Лука Матвеич. — Я вот думал про это да в одно утро встал и смахнул бритвой усы. Как находишь, помолодел?
Дед Струков утер лицо, повесил мокрый платок на ветку и обернулся к нему.
— Лука Матвеич! — удивился он. — А я тебя и впрямь не узнал. Ну, с приездом! — поздоровался он и, присев на траву, продолжал: — Да-а. Осталось теперь нам с тобой молодеть, парень! Это когда-то я по сорок верст за зайцем ходил. Зайцы водой брались, а я как сухарь — ни капли пота.
— Ну, насчет воды, — это тебя зайцы для смеха ввели в заблуждение, — сказал Александров. — А вот платки твои на деревьях кое-кого могут сюда привести.
Дед Струков сердито сдернул платок на траву.
= Язви вас, какие остроглазые!
Ряшин пришел вместе с Овсянниковым. Они, видимо, спорили, потому что оба были хмурые и даже никому «здравствуй» не сказали, а сели поодаль друг от друга, сняли белые шляпы и замахали ими.
Леон спросил у Овсянникова:
— Ты что, вышел из своей партии, — к нам прибыл?
Овсянников зло посмотрел на Ряшина, подошел к Луке Матвеичу и стал что-то горячо, негромко говорить ему. Лука Матвеич кивнул головой и подозвал к себе Леона.
— Овсянников пусть остается. У него есть для нас важное сообщение.
А Ткаченко в стороне вел перепалку с Ряшиным:
— А почему наша листовка оказалась у Кулагина? — возмущенно спрашивал он. — Как она могла попасть к нему, я тебя спрашиваю?
