Нам за пшеничку этих штук из-за моря сколько хошь привезут… С чужих, с чужих государств она.
Когда проходили через ток, Игнат Сысоич заметил, как при их появлении сильней зашумели веялки, более прежнего засуетились вокруг них девки, поднося зерно, отгребая провеянное, и он подумал: «Пятнадцать копеек в день платит, да и то небось не каждой, а соку выжмет, что и за полтинник не наешь».
— Чего раскрутил, чего раскрутил? Не знаешь, зерно пойдет в полову? Чи скоро надо? — незлобно пожурил Нефед Мироныч высокого худощавого парня, крутившего первую веялку, и, обернувшись к Игнату Сысоичу, как бы желая подчеркнуть, что он вовсе не строгий, пожаловался: — Вот видишь? Нету хозяина — чуть шевелятся, а покажись — готовы враз все вороха прокрутить.
— Да они, вроде, славно веяли, — я видал.
— То чужому человеку показать: мол, поглядите, как мы работаем! Ты их не знаешь, а я душу каждого вижу насквозь.
Они вошли в будку. Склонившись над низким столиком, Алена резала помидоры и лук, то и дело смахивая рукавом пот со лба. Накаленная солнцем оцинкованная железная крыша будки дышала жаром.
— Может, по рюмочке пропустим? — предложил Нефед Мироныч.
Игнат Сысоич готов был не поверить своим ушам, но объяснил это неожиданное гостеприимство влиянием Оксаны на Яшку, а того на отца, — и согласился.
— Да ежли по одной — можно. Я забыл уж, какая она и есть, от начала пахоты не пробовал.
— Наше дело такое, брат: зиму гуляй, а уж летом — ни-ни.
Нефед Мироныч подчеркнуто-ласково попросил Алену, чтобы она подала чего-нибудь закусить, и достал полбутылки водки.
Алена, удивленная не менее Игната Сысоича, думала: «Уж не меня ли пропивать будут?» Поставив на столик помидоры с луком и тарань, она удалилась в тень за будку, продолжая свои кухонные дела и слушая, о чем отец разговаривает с Игнатом Сысоичем. Но она обманулась в своих предположениях. Нефед Мироныч сначала говорил о том, о сем, но, когда в полбутылке осталось на донышке, повел речь более смело:
— …Лекарь сказал? И чего он там понимает! Корова на ногу не ходит, а он ее лечить… Я так думаю, Сысоич: на ярмарку тебе некогда, а я собираюсь. Подвяжем корову заодно, и с богом… Ты мою возьмешь, рябую можно.
Игнат Сысоич пьянел быстро, но ума не терял.
— То ж бабка никак, Мироныч. На греца ж она мне сдалась?
— Возьми телку «Лыску», на лето корова будет, — уступил Нефед Мироныч.
— Энту, лысую? Долго — на лето… А с моей ты чево делать будешь?
— А чего с ней? Окромя, как менять, — нечего. С десятку, гляди, прикинуть доведется барышнику.
Нефед Мироныч достал вторую полбутылку и вновь наполнил стопки.
Игнату Сысоичу не нравилась лысая телка, ей было полтора года, и непородистая была она. И он решил увильнуть от окончательного ответа.
— Должен я, Мироныч, с командиром своим посоветоваться.
— Ха-ха-ха, — хрипло захохотал Нефед Мироныч, — боишься продешевить? — Чокнувшись, он выпил водку, понюхал кусочек хлеба, закусил помидором. — Ну, ладно, Игнат, согласный я, так и быть: возьми Зорьку-цименталку. Жалко, да бог с тобой, — махнул он рукой, будто отдавал половину хозяйства.
Игнат Сысоич удивленно выпучил на него хмельные глаза, стараясь узнать причину такой необычной щедрости, но Нефед Мироныч ожидал этого и не смотрел на него, занимаясь таранью.
— Это же первый сорт корова, Мироныч!
— Чума с ним, с первым сортом! Раз даю — бери. Ну, дай бог, — чокнулся он опять и, подождав, пока Игнат Сысоич поднесет стопку ко рту, свою незаметно вылил в стакан.
Игнат Сысоич выпил, покряхтел от удовольствия и покачал головой.
— Не пойму я тебя, Мироныч, что ты за человек. То до атамана меня тянешь к ответу, то корову даешь первый сорт… Не пойму, — раздумчиво проговорил он, выбирая икру из рыбы.
— Бросим про это, Игнат! Бросим! Мы люди свои, и надо по-свойски жить. — Нефед Мироныч снова наполнил стопки, придвинулся поближе к Игнату Сысоичу и приступил к самому главному. — Ты вот что скажи, Сысоич, — я давно собираюсь спросить, да не доводится все, — в Черкасском, как у тебя, родня большая чи такая же, как мы, грешные?
Игнат Сысоич по-хмельному неровно держал граненый стаканчик на уровне бороды и хитровато щурился. Теперь-то он расскажет Загорулькину, кто он такой, пусть в другой раз не задирает носа!
— А ты думал, Дорохов простой человек? — спросил он и засмеялся. — Ха! Дорохов Игнат — мужик, но он, брат, не простой человек, не-ет, не простой. — Он повел пальцем перед лицом Нефеда Мироныча. — Дочку мою, Аксюту, видал?
— Красивая барышня.
— То-то. А ученая какая! Всем хутором не сговоришь с ней! Все науки прошла!
— Знамо дело, городской человек.
Игнат Сысоич смутно улавливал смысл своих слов. В другое время он никогда не стал бы так говорить, но сейчас ему хотелось похвастаться и Оксаной, и богатой воспитательницей, и важными людьми, бывающими в доме Оксаны, и он говорил обо всем этом с наслаждением, не понимая, почему интересуется Нефадей его дочкой, ее знакомыми и почему угощает его водкой.
— …Вот. У ее воспитательницы, Ульяны Владимировны, родня есть, полковник. Понял? Полковник Суховеров, а не кто-нибудь!
