Но Игнат Сысоич сам с собой обсуждал какие-то планы жизни и не слышал.
По дороге на хутор Федька объяснил свое «дело»: жена Егора Дубова, Арина, попросила его вымазать дегтем ворота вдове Гашке, чтобы та не отбивала Егора.
— Мол, ребячье дело, вроде, сручней нам. Ну, я сказал, чтоб не беспокоилась: все будет сделано честь по чести.
— А может, завидки берут кой-кого? — пошутил Леон.
— Ну-у, что ты! Бабонька-то она в самый раз, а только я тут ни при чем.
Леон не хотел позорить Гашку и предложил вымазать дегтем ворота хуторского правления.
— За Настю? — спросил Федька. — Я с дорогой душой, хоть самому Калине… Тогда уж за всех девчат, к каким атаман приставал. Только Яшка не выдаст? Казак, как ни говори…
Поздней ночью, когда все спали, ребята сделали озорное дело, а утром следующего дня, за бродом, где собирается стадо, бабы таинственно передавали друг другу потрясающее известие:
— Гашка осрамилася!
— Василь Семенычу всю правлению дегтем раскрасили.
— Да ну? Батюшки-светы!
— Так и надо ему, кобелюке! Не будет к девчатам лезть.
Любопытные толпились у правления, у Гашкиной хаты, рассматривали дегтярные пятна, судачили.
Леон мазал правление сам: по два больших креста поставил на воротах, на парадном, меньшими пометил ставни.
Долго сиделец и сторож состругивали позорные метки, но деготь успел глубоко впитаться в дерево, и коричневые кресты вновь проступали наружу и еще яснее были видны на свеже-обструганных досках.
Калина, как только узнал, что случилось, уехал куда-то на дрожках и долго не показывался в правлении. А Гашка топором подрубила столбы, к которым были прикреплены ворота, поставила на их месте старый плетень, потом изрубила ворота на дрова, убрала в сарай и, затворившись в хате, вволю наплакалась. На том бы дело и кончилось, и о нем забыли бы через неделю, но Егор Дубов заподозрил во всем жену. С этого и началось.
— А-ай! Ой, боже ж мой! — понеслись по улице душераздирающие женские крики.
В следующий миг калитка во двор Дубовых распахнулась, и в длинной красной рубахе без пояса на улице показался великан казак Егор Дубов. Чуб его растрепался, как конопля, длинное бритое лицо от водки было багрово-красным. Намотав на руку черную косу жены, он вытащил Арину на улицу и стал бить.
— Ой, мамочки! Пропала я, люди добрые! — вскрикивала Арина.
— Умела мазать?.. — гремел Егор на всю улицу. — Умела срамить людей, я спрашиваю?! — И, размахнувшись, так ударил Арину, что она вскрикнула и безжизненно повисла на его руке.
А Егор все тащил ее по улице, по широкой пыльной дороге и все бил и ругался…
Со всех сторон, как на пожар, бежали бабы, кричали на Егора, плакали, звали наблюдавших со дворов казаков, но грозен был кулак Дубова, и никто не решался помочь горю казачки.
Стоявшие в стороне ребята все это видели и растерянно переглядывались между собой. Леон обернулся к Яшке и Федьке, тихо сказал:
— Надо выручать. Это черт знает что мы наделали! — И направился к Егору.
Яшка поддернул шаровары, нахлобучил картуз и, откинув руки назад, медленно тронулся следом за ним.
Федька на всякий случай взял в руку камень.
Леон тронул Дубова за руку:
— Егор, брось! Она не мазала.
Егор некоторое время молчал, разъяренными глазами смотрел ему в лицо, потом, высвободив свою руку, вдруг неистово заорал ругательства.
— Ударит, — шепнул Яшка Леону, и в этот миг Егоров кулак мелькнул в воздухе.
Леон успел отскочить назад, удар пришелся по фуражке, и она полетела в дорожную пыль.
— Эх, казак, не обидься! — крякнул Яшка и ударил Егора в лицо кулаком. Потом поправил картуз, отошел в сторону и как бы стряхнул что-то с руки.
Егор зашатался, широко шагнул в одну сторону, потом в другую и, закрыв глаза, руками ловя воздух, упал на колени, как падает бык на бойне. Из носа, из рассеченной губы у него пошла кровь.
И тут только казаки бросились предупредить уже конченную драку.
Это было днем, а вечером хутор взбудоражили другие события.
Нефед Мироныч ездил в город по хозяйственным делам… Засветло вернувшись домой, он немного отдохнул и стал собираться в поле. Когда он запрягал лошадей, бабка сказала ему:
— Ты хочь медку накачал бы. Ульев сколько в саду, а чайку попить до суседа иди. Страмота одна…
— Некогда, послезавтра будем качать.
— Тебе завсегда некогда, — недовольно ворчала бабка. — Все на базар норовишь увезти, а свои гляди да облизывайся.
— Ах, боже мой! — раздраженно сказал Нефед Мироныч, бросая хомут. — Да што вам перед смертью приспичило? Это ж беда!
Взяв миску, он пошел в сад, вскрыл улей и только взял в руки замурованную пчелами рамку, как услышал, что в саду кто-то есть. Вернувшись во двор, он сунул бабке рамку с медом, взял Яшкино ружье и побежал в сад. Через минуту там раздался выстрел, и тотчас же кто-то детским голосом закричал:
— А-а-ай!
Нефед Мироныч посмотрел между деревьями, присел и увидел: на высокой каменной изгороди, отделявшей сад от улицы, головой на улицу, а ногами в сад повис мальчик. Сгоряча он, видимо, еще пытался убежать, взобрался на стенку, да так и остался на ней.
