Игнат Сысоич вконец опьянел. Лицо у него сделалось красным, глаза посоловели, жмурились, но Нефед Мироныч видел, что он хорошо помнит, что делает, и верил ему.
— Полковник? — искренне удивился он.
— А ты как думал? Ну, всего доброго!
— Дай бог! — Нефед Мироныч, чувствуя, что хмелеет, опять вылил водку в стакан и, достав другой, продолжал: — Вот оно дело-то какое, а я и не знал… Давно все норовлю погутарить с тобой. Дарье как-то велел — мол, позови Марью с Сысоичем, посидим, по рюмочке протянем, а она говорит: он, мол, на нас сердитый, не схочет близость завесть. А я думаю: пшеничку возвернул, цельный мешок… должок не требую, почему так? Ан ты и сам пришел. Люблю, Сысоич! — И, как бы между прочим, но с намерением, он подчеркнул, что и его родня не хуже: — У меня сват был, царство ему небесное, тоже чин громадный носил! И кавалер полный.
— Куда там свату твоему!.. — пренебрежительно махнул рукой Игнат Сысоич. — Наш Суховеров при самом наказном атамане состоит. Со мной за ручку здоровался, как я был в Черкасском… Вот как с тобой, сидел и водку самую дорогую с чужих государств пил со мной. Дочка мне почтение привезла от него. Хороший, говорит, батя твой, Аксюта, чистый человек.
Загорулькин наполнил стопки уже из третьей полбутылки. Лицо у него подобрело, брови расправились, точно никогда и не хмурились, и смотрел он на Игната Сысоича ласково, дружески, словно ничего плохого между ними не было и не будет. Порезав еще два помидора, он полил их маслом, достал из ящика сало и, разрезав его на кусочки, подсунул все Игнату Сысоичу.
Долго они говорили о своих делах и перед вечером распрощались по-приятельски.
— …Как энтот ворошок перевеют, так и приезжай. Надо — возьми две веялки, я молотить пока буду. А корову хоть завтра бери, — обняв Игната Сысоича, говорил, провожая его, Нефед Мироныч.
— Ви-идит бог — душа ты человек, Мироныч! Ей-богу, правду говорю. А люди ж толкуют…
— Какие там люди, Сысоич? Наши, кундрючевские? «Люди!» — Нефед Мироныч презрительно оттопырил большую красную губу. — От зависти все.
— А то от чего? Знамо дело, от зависти… Ну, прощевай, Мироныч. За веялочкой я приеду.
— Час добрый, Сысоич… Гляди, про Черкасское не забудь, как договорились.
Игнат Сысоич не знал, как и показаться на ток. Он уже раскаивался, что пошел к Загорулькину в такое время, когда дорога каждая минута, и ругал себя, что согласился выпить, но хмель от этого не проходил. Недолго думая, он свернул в балку и охладил лысину ключевой водой. Однако это не помогло. Тогда он разделся, искупался в ручье и пошел к себе.
Ветер стих, и наступил погожий вечер. Солнце спряталось за молочно-белые облака и распустило оттуда величественный золотой веер лучей. В воздухе стояли запахи хлебной пыли, и дыма от костров.
Марья, наказав Насте навести порядок дома и полить капусту, отправила ее в хутор, а сама с Леоном осталась убирать на току.
Игнат Сысоич подошел к ним торопливо, деловито осведомился:
— Много навеяли?
Марья посмотрела на него, и ей все стало понятно.
— А ты где ж это навеялся, я б хотела знать? — ответила она вопросом и с обидой в голосе продолжала: — Бесстыжие твои глаза… Люди годинкой спешат прибраться, а он нализался, как на престольный праздник. Тьфу! — плюнула она и брезгливо отвернулась.
Игнат Сысоич стал виновато оправдываться:
— Веялочку договорил. Ну, он поставил полбутылочки, — куда ж ты денешься? И корову променял… на Зорьку.
Последние слова, вопреки его ожиданиям, не изменили настроения жены.
— Зорьку-цименталку за нашу корову? — Марья неверящими глазами уставилась на мужа. — Что вы — оба спьяну ума решились?
Игнат Сысоич подтвердил, что Загорулькин на самом деле отдает свою симменталку за их хромую корову, но Марья не утихомирилась, а стала еще злее ругать и мужа и Загорулькина.
— А чего ради он тебя угощал? Ты думаешь, эта старая лиса задарма с тобой балясы точил в такую горячую пору? Да он и нас с тобой на баз загонит за Зорьку! — И неожиданно заявила: — Не дам я свою корову! Сама на ярмарку погоню, а не дам!
Игнат Сысоич не ожидал, чтобы жена отказалась от породистой коровы, и начал было спорить, но Марья не стала его слушать и ушла домой.
— К добру ли, батя, напоил вас Нефадей? — спросил все время молчавший Леон. — Зря вы согласились.
— Знамо дело, не к лиху. Это матери шлея под хвост попала, должно. Да я как рассказал ему, какие мы есть, так он способный теперь Аленку к нам прислать, а не только корову отдать. И отдаст — накажи господь, не брешу…
Леон видел, что отец изрядно пьян, и умолк, зная, что сейчас разговаривать с ним бесполезно.
Шлепая по сапогу хворостиной, явился Федька. Из-под картуза его по-казацки выглядывал чуб, рубашка была расстегнута, по-яшкиному убрана под шаровары, и от этого он казался немного выше ростом.
— Кончил? Дело есть… Ваши куда ушли?.. — спросил он, осматриваясь.
— Отец вон под скирдой сидит. Загорулькин напоил в стельку: что-то затевает, жила проклятая!..
Федька посмотрел на Игната Сысоича, крикнул:
— Добрый вечер, дядя Игнат! С праздником вас дармаковским!
