Наши руки и лица были покрыты праздничной краской, а кожа пахла мятно-лимонным бальзамом от комаров. В теории мы должны были слиться с толпой. Но традиция требовала, чтобы мы оделись так, как одевались в эпоху Энобы Совершенного, а странные костюмы выдавали нас с головой. Кроме того, в них не было необходимости благодаря комендантскому часу… тем не менее обычай оставался.
– Готова предстать перед предками? – прошептал Дайо.
В городе внизу пульсировал ритм барабанов и маракасов – из-за дверей домов лилась приглушенная музыка. Над головой в безоблачном ночном небе сияли мои спрайты: я пыталась убедить их остаться во дворце, но тщетно. Теперь они следовали за нами с Дайо стрекочущим светящимся облаком, объявляя о нашем приближении всему городу.
Стена Смотрящих высотой в несколько этажей, поблескивающая переливами цветной плитки, начиналась у основания Дворцового Холма и углублялась в город. Мы собирались пройти вдоль всей стены, останавливаясь, чтобы почтить прошлых Лучезарных и их советников.
Наше паломничество началось у святилища Энобы Совершенного. Мы с Дайо преклонили колени перед изображенным на стене далеким общим предком. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть на его лицо: даже стоя, мы едва доходили Энобе до щиколотки.
– Мы воздаем дань уважения, – пробормотал Дайо.
Гвардейцы передали ему кубок, из которого он отпил пальмового вина и совершил возлияние.
Я повторила его жест и слова:
– Дань уважения.
Но, глядя на спокойное широкое лицо Энобы, на его украшенную кольцами руку, поднятую в благословении, я думала только об одном:
Как много Лучезарных дочерей ты отослал из дворца? Хотел бы ты видеть здесь
Дольше всех мы задержались у изображения Олугбаде, опустошив кубок у его ног. Я мысленно посылала Дайо ощущение своей поддержки через Луч, ожидая увидеть признаки скорби на его лице. Но его глаза оставались сухими.
– Странно, – пробормотал он, касаясь холодного камня, и слабо улыбнулся. – Точно так же ощущалось общение с ним, когда он был жив.
Я поморщилась и кивнула. Леди воспитывала меня с противоположного конца нашего изолированного поместья. И Олугбаде тоже любил Дайо единственным известным ему способом: издалека.
Мы продолжили путь вдоль стены, преклоняя колени и совершая возлияния через каждые полмили. Из закрытых лавок и высотных домов на улицы лилась тихая музыка. Мы слышали детские голоса, восхваляющие Дайо в древнем гимне Аритсара:
Но иногда мы слышали и новую песню. Мне была знакома эта мелодия: благородные в насмешку напевали ее во дворце… но простолюдины пели ее в полный голос, отчего меня охватывали и радость, и ужас одновременно.
– Думаешь, они правда так считают? – прошептала я. – Думаешь, они правда приняли меня?
Дайо широко улыбнулся, глядя на высотные здания. Они мерцали в темноте, как маяки, над пустыми туманными улицами. Земля под ногами дрожала от барабанной музыки.
– Похоже на то, – сказал он.
Когда меня это не утешило, он, убедившись, что гвардейцы нас не слышат, повернулся ко мне:
– Тебе предназначено быть здесь, Тар, – прошептал он, проникновенно глядя на меня своими черными глазами. – Я уверен в этом больше, чем во всем остальном на свете.
Мое сердце забилось чаще. Потом замедлилось, словно Луч выравнивал его ритм до тех пор, пока наши с Дайо сердца не забились в унисон. Дайо улыбнулся мне, той самой искренней улыбкой, которую я видела в свой первый день в Детском Дворце, – радостной улыбкой. Именно эта улыбка когда-то убедила меня остаться.
