В глазах Славы вспыхнул живой огонь возмущения, но он сдержанно кивнул. Что толку спорить, если Бестужев просто не захочет поднимать коляску по крутым ступеням? Если в избе никого нет, то эти хлопоты того не стоят.
Громко зевнув, из будки выскочил всё тот же мелкий пес. Отъевшийся, отгоревавший пропажу своей хозяйки, он прижился здесь. Размахивая куцым обрубком хвоста и повизгивая от радости, он припустил к непрошенным гостям, пачкая ноги Славы пыльными лапами. Елизарову было всё равно на грязь, наклоняясь, он потрепал псину за ухом, с коротким смешком поднял на руки, где она мигом подставила лысое пузо под уверенно почёсывающие пальцы. Видно, изголодалась по вниманию и человеческой ласке.
— Иди, Бестужев, я себе компанию нашел. Более храбрую и благодарную.
Заслуженно. Саша флегматично опустил углы губ, кривясь в откровенной досаде. Передернул плечами, будто это могло сбросить с них тревогу за обитателей дома. В конце концов скотина пасется за двором, в миске у собаки киснет недоеденная гречневая каша — не могли они исчезнуть. Должно быть, старость взяла своё и их разморило сном после работы.
Льняная тряпка на пороге затерлась до дыр, покрылась толстым слоем потрескавшейся грязи. Нахмурившись, Саша перешагнул её и вошел в дом.
Пыльные окна в разводах, нестиранные занавески и куча золы у печи. За столом сидел дед, утыкаясь лицом в ладони раскачивался, бормотал что-то горько, обиженно. Так причитает маленький ребенок, в игрушке которого выскакивает пружина. Весь мир рушится, а он ничего с этим не может поделать.
— Беляс, что случилось? — Подходя ближе, Бестужев тронул старика за плечо и тот поднял лицо.
Это был не тот богатырь, который встречал ребят по весне два года назад. И не тот неунывающий старик, растирающий натруженную спину прошлым летом. На Сашу уставились пустые, выцветшие и поблекшие глаза с красными, воспаленными от напряжения и бессонных ночей веками. Худощавый, теперь он был по настоящему хрупким и дряблым, не было крепких жил, широких уверенных рук. Пальцы мелко дрожали, когда он пристроил ладони на столе. Поправил пустую кружку, смахнул хлебные крошки. Будто пытался себя чем-то занять, куда-то деть.
— Неугомонного опять лихо принесло, вот же ш беда… — Блеклая улыбка растянула потрескавшиеся губы, дед тяжело поднялся. — Обокрали меня, Саша, обокрали.
— Украли что-то ценное? — Взгляд парня бегло прошелся по избе, быть может разруха — дело рук грабителя, а мужчина так сильно проникся пропажей?
— Самое что ни на есть — моё сердце. Украла костлявая мою Марусеньку, пятый месяц как часть души своей похоронил. — В уголках усталых глаз блеснули слезы, он суетливо стер их дрожащей рукой, растер красные веки.
И тогда всё встало на места — пазл сложился. И чахлый огородик, и разруха в доме. Пожилому мужчине не было дела ни до чего, он баюкал своё горе, неспособный смириться с утратой.
— Я б угостил тебя чем, да только кроме каши ничего в доме не сыщется… Представляешь, бросила меня одного век доживать, а мне ничего уже не надобно. Лечь бы рядом в могилу, да всё никак не сложится. — Беляс горько рассмеялся, пытаясь перевести всё в неловкую шутку, а сердце Бестужева защемило от жгучей жалости.
Сколько света было в этой семье, сколько радости. В громких крикливых перепалках, после которых Беляс громко целовал Марусю в дряблую щеку. Та стыдливо отмахивалась кухонным полотенцем, меняя гнев на милость. И, тихо посмеиваясь, звала провинившегося мужа к столу — потчевала пирогами с золотистой корочкой. Глядя на них, Бестужеву верилось, что любовь можно пронести через года вместе с уважением. Без всяких приворотов — самим. Трепетно и бережно. И такая любовь, ему думалось, была самой желанной наградой.
Эта любовь могла убить. Он видел это в глазах мающегося на этом свете без своей половинки деда.
— Не нужно угощений, спасибо, меня Славик на улице ждет. Примите наши соболезнования. — Прерывая его речь, дед махнул рукой, снова осмотрел избу потерянным взглядом и опустился обратно на стул. Бестужев аккуратно присел на соседний, отодвигая его от стола.
В сенях дома послышалось странное шуршание и в дверях показался ползущий на руках Слава, заставляющий деда усмехнуться в грязную нечёсаную бороду.
— Ну здравствуй, обождал бы на улице, Вячеслав, мы бы вышли с минуты на минуту.
Елизаров осклабился.
— И тебе не хворать, дед. Я часть разговора слышал, крепись. Чего мне там ждать, я к вам на огонек заскочу.
Не изменится. Елизаров будет ужом ползти вперед, даже если ему отрубят руки. Желая забыть о собственной немощности, он справлялся как мог. Со стороны это выглядело жутко и больно. Бестужев молча пошел на улицу за опрокинутой на бок коляской.
— Слушай, дед, этот постыдится тебя сейчас расспрашивать, а мне позарез на ноги встать нужно. Что знаешь ты о малахитнице?
Беляс застыл, во взгляде проскользнул страх, на время отодвинув прочь боль и тоску.
