— Ан погляди, совсем не забыл… Каменья она в дар подносит. Исполняет девка желание, Александр, да только если видит, что человек достойный попался, не прогнивший и не жадный до богатств. Что за плату малахитница потребует неведомо. У кого шальной поцелуй, крадущий душу, у кого десять лет жизни или сорванный в поле цветок. Как захочется каменной девке, так и будет. Но одно все говорят: её образ врастает под кожу. Ползи потом следом, вой, а она свою часть уговора исполнит и ни разу не обернется. Говаривали, что лишь по одному мужчине она за свою жизнь слезы пролила, тот к нареченной своей вернулся, да вдали от малахитницы зачах, верный жене своей. Ну дык что, надо оно вам?
— Надо. — Елизаров поставил точку в разговоре хриплым голосом. В глубоких зрачках танцевало пламя керосиновой лампы, тени от огня испещрили его лицо, заострили скулы и широкий, покрытый трехдневной щетиной подбородок. Он не отступится, Бестужев понял это сразу, как тот поддался телом вперед. Хищник, готовый к прыжку. — С утра ты покажешь, как быстрее нам добраться до шахт, а чтоб работалось нам тут резвее, расскажи-ка, бабка, где Чернавины пожитки? Книги, бумажки её почерком замаранные, дневники.
Старуха испуганно отпрянула. Суетливо перекрестилась, глядя на темную кромку леса и, с тяжелым сиплым кряхтением поднялась на ноги, отряхивая подол длинной юбки от налипших остей пшеницы и сбитых с колосьев зерен.
— Чур чур худые мысли, чур чур чужие слова, чур чур не худо, не беда, спаси и сохрани, господи, отведи беду… Пропали ведьмины дневники, не достать вам их. Хоронили её вместе с пожитками проклятыми, поверх тела в могилу закапывали.
— На болотах? — В глазах Елизарова плясали черти, от его оскала по спине Бестужева пошел табун ледяных мурашек. Он хочет найти могилу. Ещё пару лет назад он не видел в эксгумации ничего плохого, Саша помнил, как трясло Катерину, рассказывающую о задумке Славы. Они будут копать.
— А где схрон её мне не ведомо, Вячеслав, Вячко с приезжим другом её хоронили. Кроме мальчишек с молодых никто подойти не отважился, а старики уже свою душу едва в теле держат, куда им лопаты в руки да труп ведьмы на загривок. Парни сами всё делали, так-то вот… Друг его давно с вёски уехал, а у Вячко ничего вы не допытаетесь, нелюдимый он да озлобившийся, к лешему пошлет и прав будет. Нечего покой чужой бередить, у кургана топтаться. Вы уже до смотрелись единожды, смерть почитать надобно.
Хмуро сведя брови у переносицы, женщина многозначительно поддела ногой сноп и склонилась, заматывая пустой горшок в тряпицу. Бестужев помог поднять опустевшую корзину, сложил в неё грязные тарелки и ополовиненную бутылку клюквенного морса. Потянулся всем телом и выдавил из себя вымученную улыбку.
Ныл каждый сантиметр натруженного тела, тянуло спину, а ладони стерлись до лопающихся мозолей. Мельком взглянув на подрагивающие от натуги пальцы, он тихо выдохнул и встрепенулся, подбадривая самого себя.
— Идите спать, Софья, сейчас мы быстро работу закончим и тоже отправимся. Луна взошла, видно хорошо, вы нам здесь ничем уже не поможете.
Её не нужно было просить дважды. Кивнув, старушка скользнула по парням внимательным напряженным взглядом и бодро засеменила в сторону дороги. А Елизаров, запрокинул голову к темному звездному небу, совершенно счастливо прищурился и пробарабанил веселую мелодию по подлокотникам инвалидного кресла. Пару мгновений наслаждаясь тишиной и подхлестывающим вперед воодушевлением, он направил коляску в сторону аккуратно сложенных снопов.
— Говорил же, всё получится, Саня, неделька другая и мы все поправим.
Странное предвкушение жадно вцепилось Бестужеву в глотку.
[1] Проныра, старославянское ругательство
[2] Зубоскал, старославянское ругательство
Девятнадцать километров. Пять часов бодрым шагом. «Всего ничего, что ты харю кривишь? Аль передумал?».
Елизарова не устраивало расстояние. Потому что ему бодрый шаг был не доступен, он не мог перескочить через ручей, спуститься в овраг. И тот путь, что у любого здорового парня занимал пять часов, для них превратился в непозволительно долгое испытание. По расчетам хладнокровно пакующего вещи Бестужева, если они будут двигаться со скоростью около двух километров в час, то приблизительно через восемь часов парни окажутся на месте. Восемь часов крутить колеса проклятой коляски… Когда Саня скосил на него понимающий взгляд, загривок лизнуло раздражение. Пусть только предложит его катить и видит Господь — Славик отлупит его кухонным полотенцем по морде.
