Мне сейчас не хочется драться. Я хочу снова забраться под одеяло и спрятаться от всего мира. Я хочу, чтобы все это оказалось дурным сном. Вместо этого я думаю о его больших руках, когда он схватил меня раньше, и меня переполняет чистый, неумолимый страх. Этот человек прикоснется ко мне, и это будет больно. Разве может быть по-другому? Совсем недавно он так грубо обращался со мной, и я вытягиваю одну грязную руку, ища синяки, потому что мне все еще больно. Конечно же, на моей руке, там, где он схватил меня, остались отпечатки пальцев. Я смотрю сверху вниз на них и на него с укором.
Он видит их, и выражение его лица — не что иное, как ужас. И это… удивляет меня. Я ожидала услышать что-нибудь вроде «Я же говорил тебе не убегать», или «Вот что случается, когда ты плохо себя ведешь», или «Привыкай к этому, сука». Я, конечно, не ожидаю, что он побледнеет, его горло будет работать так, как будто ему трудно глотать.
— Это от меня? — спрашивает он.
Я просто свирепо смотрю на него. Он что, думает, я волшебным образом причиняю себе боль, пока сплю?
Бек проводит рукой по лицу, жесткие линии его рта становятся еще более глубокими.
— Мне… стыдно. Прости меня. — Он протягивает руку, беря меня за локоть. — Дай мне посмотреть на это.
Я отшатываюсь, мой желудок скручивается при мысли о том, что я позволю ему прикоснуться ко мне. Прикосновения — это нехорошо. Они ведут к другим вещам. Я видела, как это случалось слишком много раз раньше.
— Что ты делаешь? — кричит кто-то, и я понимаю, что это Лиз.
Бек поворачивается к ней, и в этот момент я протягиваю руку и забираю свои одеяла обратно. Он оглядывается на меня с удивлением на лице, и наши глаза встречаются. На мгновение мне кажется, что я тону в его ярко-голубых глазах. Я там в ловушке, и моя вошь жужжит и поет у меня в груди еще громче, заставляя мои соски покалывать и болеть под толстой кожей моей туники. Кажется, он задерживает дыхание, и воздух вокруг нас словно наэлектризован.
И боже, я до смешного мокрая, мой пульс бьется так сильно, что кажется, будто моя вошь тоже заставляет его петь.
Ботинки Лиз хрустят по снегу, когда она приближается, и она хмуро смотрит на Бека, который все еще стоит на коленях слишком близко ко мне.
— Ты не должен… — ее голос затихает, а глаза расширяются. — О, ты, должно быть, издеваешься надо мной. Вы двое нашли отклик? — Она переводит испуганный взгляд с меня на Бека и обратно, а затем снова на меня.
Бек выпрямляется, его тело становится высоким и сильным, восхитительным и пугающим одновременно. Его хвост раздраженно подергивается, когда он встает.
— Она моя пара. Наши кхаи сделали выбор.
Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что в его голосе звучит гордость. Если это так, то я подозреваю, что даже мой слой грязи не защитит меня от его внимания. По какой-то причине эта мысль заставляет меня крепче сжать бедра.
Лиз выгибает бровь, глядя на него, а затем смотрит на меня сверху вниз.
— Да, но она не выглядит в восторге от этого.
— Она будет такой, — говорит он с полной уверенностью.
— Это так? — Она наклоняет голову в мою сторону. — Элли, ты в восторге?
Я не смотрю на Бека. Я просто слегка качаю головой, вцепившись в свое одеяло.
— Думаешь, ты будешь в восторге в ближайшие пять минут?
Я снова качаю головой.
— На следующий день?
По-прежнему нет.
— Хорошо, тогда я вмешиваюсь. — Она бесстрашно встает между нами, как будто Бек не такой огромный, громоздкий и пугающий, и кладет руку ему на грудь. — Ты уходишь. Я посижу с Элли и буду охранять ее, пока мы не вернемся в деревню.
Бек хмурится.
— Она моя пара. Мы резонируем. Ты…
— Тебе нужно поговорить с вождем, мистер Нарушитель правил. Пока Элли боится тебя, ты не будешь дышать с ней одним воздухом. Понимаешь? — Она упирает руки в бока. — Или мне привиделась та часть, где ты схватил ее, развернул и заставил принять свой кхай?
Его лицо на мгновение становится мрачным, а затем застывает во что-то похожее на хмурый взгляд.
— Ей нужен был кхай.
— Да, ну, есть другие способы сделать это, чем тот, который применил ты. Вы с Рáхошем, должно быть, пользовались одной методичкой или что-то в этом роде.
Где-то рядом с костром раздается звук, похожий на фырканье Рáхоша.
Я должна что-то сказать. Хоть что-то. Взять на себя ответственность за свою собственную жизнь. Сказать Лиз, чего я хочу. Сказать Беку, чтобы он уходил и оставил меня в покое. Но слова застревают у меня в горле, и я не могу выдавить из себя ни слова.
Остальные люди отходят от костра, и я замечаю, что у Саммер, Кейт, Брук и Гейл теперь ярко-голубые светящиеся глаза. Мои, должно быть, тоже светятся, хотя мое зрение осталось таким же. Все до единого они хмуро смотрят на Бека, проходя мимо, и садятся на снег рядом со мной. Они сидят близко, но не слишком близко, чтобы я запаниковала. Это проявление солидарности и сестринства со стороны женщин, с которыми я никогда не разговаривала, и узел в моем горле, кажется, внезапно становится огромным.
Когда-нибудь я скажу им спасибо. А пока я просто прижимаю кулак к груди и желаю, чтобы моя вошь перестала так безжалостно жужжать.
