Даже я сама не чувствую к себе ничего иного. Мои мысли греховные. Я говорю с демоном. Я желаю любви. Испытываю зависть.
И эти бинты — я стирала их без смирения, а с мыслями, что меня полюбят. Что так я что-то получу взамен. Почему я не смогла промолчать, когда отражение заговорило со мной? Почему я ответила ему, хотя знала, что нельзя?
Снова я всё сделала неправильно. Потому что я сама — неправильная. Сломанная, искорёженная, будто глиняная статуэтка, которая разбилась, а её склеили как придётся, перепутали местами руки и ноги, и голову посадили криво, не той стороной.
Из-за этой неправильности изуродованную статуэтку начала пожирать гниль и плесень.
Как ни чисти — она появляется вновь и вновь.
Морелла это чует.
Она видит меня насквозь.
Знает, что хотя я опускаюсь на колени, всё равно думаю о запретном — о сладкой конфете, о чужой недоступной мне любви.
Сейчас Морелла тащит меня в одиночную каморку, где я буду зажата в тисках четырёх глухих стен. Там, окружённая кромешной голодной тьмой, я должна буду молиться — без еды и воды, до самого утра, чтобы глубже осознать свою греховность.
Но прежде чем она заводит меня в замок, позади раздаётся протяжный стройный гул военных труб.
— Старшая, — спешит уже к нам от ворот помощница смотрительницы. — Прибыли высокие командиры от границы. Требуют открыть врата!
— Так что ты медлишь! — срывая голос, кричит ей Морелла. — Делай, как велят!
Отпустив мою руку, она торопливо разглаживает ладонями своё белое одеяние, на котором из-за меня теперь есть несколько мокрых пятен.
— Иди работай. Что б я тебя не видела, — цедит смотрительница в мою сторону, и, повернувшись, идёт встречать гостей.
И хотя она сказала мне уйти, мои ноги почему-то прирастают к земле.
Странное чувство зарождается в груди: я должна остаться. Это важно.
Я вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, что происходит.
Ворота уже открывает привратница.
Тяжёлые створки разводят в стороны солдаты обители, и внутрь въезжает конный отряд. Это оборотни-волки — мощные тела закованы в магические кожаные доспехи, которые мерцают в свете зимнего солнца. К поясным ремням крепятся тяжёлые мечи, такими можно запросто отрубить чью-то голову. Под сёдлами алые вальтрапы с изображением скалящегося волка — символа королевства Руанд.
Заехав во двор, солдаты затягивают следом повозку с железной клеткой. В ней лежит истекающий кровью крупный зверь.
«Снежный барс», — шепчутся кругом.
Я тоже смотрю во все глаза.
Шерсть зверя слиплась от крови, из оскаленной клыкастой пасти паром вырывается частое болезненное дыхание. Но и в таком плачевном состоянии он выглядит величественным… и весьма опасным.
Даже на расстоянии я чувствую его клокочущую яростью ауру… и у меня волоски на затылке встают дыбом. Это не просто зверь — это оборотень. И оборотень огромный — размером ближе к медведю! Если бы его широкие лапы и тело не были стянуты толстой антимагической цепью, он бы наверняка разломал прутья, будто хрупкие ветки.
Клетку протаскивают на середину двора. Следом за ней — красными пятнами по белому снегу — тянется алый след. Раны у зверя серьёзные, если ничего не сделать, он попросту истечёт кровью.
Заворожённая, я скольжу взглядом по чёрно-белой шкуре, по широкой спине, мощной звериной шее… а потом смотрю в его глаза…
И тело будто пронзает молния. Из моих лёгких на миг выбивает воздух
Его глаза яркие, пронзительные, с бурлящей синевой, с кипящей ледяной ненавистью. Жуткие, но… красивые… они мне что-то напоминают. Кого-то. Но память, как нарочно, укрывает знание тьмой. Точно кошмар, что не можешь вспомнить с первыми лучами рассвета.
Служительница разговаривает с капитаном отряда — суровым желтоглазым оборотнем. По поджатым губам я понимаю — Морелле не нравятся новости. Ветер доносит до меня слова:
— …важный военнопленный, остального вам знать не нужно. Через пару недель прибудут из столицы. До этого времени ваша задача проследить, чтобы ирбис не помер — но эта сволочь на редкость живучая. Просто держите служительниц подальше от него. Ради их же блага.
— Зверь пустоши в стенах обители — к беде, — проворчала Морелла. — Неужели это необходимо? Не лучше сразу казнить отродье? Я думаю…
— Ваша задача — не думать, а выполнить приказ! — процедил мужчина, и его жёлтые волчьи глаза вспыхнули.
— …конечно, — смотрительница покорно склонила голову. — Прошу прощения. Да благословит вас свет Ньяры.
Но не только она считает, что оставить здесь пленённого — дурная затея. До меня доносятся голоса других сестёр обители:
— Это ирбис… Зверь пустоши… Они все убийцы! Воплощённое зло! Мой брат погиб, защищая границы от налётов этих дикарей. Почему мы должны держать его здесь? Кормить! Нам самим едва хватает еды!
«Они называют его злом…» — мысленно подмечаю я. И странное чувство зарождается в груди — смесь удивления и сопричастности.
Он чудовище… Они все это твердят. Кто-то смотрит с настороженным недоверием, кто-то — со злостью и обвинением. И абсолютно все — с ужасом…
