О необъятности и нестерпимости новой жизни Паскаль, к её величайшему сожалению, сохранит полные и развёрнутые воспоминания, пустые, по большей части, и болезненные. Она решит терпеть, терпеть что есть мочи, и протерпит ровно год – в канун ситцевой свадьбы, в очередной убийственно одинокий вечер, который Симон, по обыкновению, предпочтёт провести в компании портовых дружков за игрой в очко, Паскаль примет решение бежать. Где-то там её жизнь сделает очередной змеевидный поворот, точнее, сделает она его куда раньше, а вот Паскаль известит только сейчас. И как? Тишиной.
Утро найдёт Паскаль на почте, напуганную, сжимающую мокрой от волнения ладонью старенькую телефонную трубку. На том конце не ответят. Шесть долгих месяцев, день за днём, исключая выходные, Паскаль будет ходить на почту и набирать единственный телефонный номер в мире, который она знает. И сталкиваться с тишиной. Каждый раз. Как лицом о бетонную стену со всего размаху. Семейная жизнь к тому моменту превратится в такое же почти столкновение со стеной, даже более реалистичное.
Паскаль помнит, прекрасно помнит, что она не намеревалась прекращать свои безнадёжные звонки, поэтому, видимо, судьба несколько смилостивилась и прекратила их сама. Утром заурядного понедельника Паскаль, спешащую к открытию почты, застанет в дверях дорого одетый немолодой мужчина. Выяснится, что он знает её имя и прибыл, собственно, по её душу. Ещё через минуту выяснится, что он юрист по наследственным делам, а дальше – снова темнота, как на перроне. Там, в этой темноте, Паскаль и останется. Навсегда. То, что выйдет из темноты, будет кем-то другим; её телом, её лицом – да, какие-либо другие сходства исключены.
Паскаль унаследует от певицы, так и не найденной мёртвой, но признанной ею по истечении полагающегося времени, не смелость и вседозволенность, не кураж и решимость, как бы ей ни хотелось в это верить когда-то. Она унаследует бар, в котором они познакомились, и единоразовую выплату в десять тысяч на ремонт и устройство. И свободу – единственное, на что ей дадут второй шанс. Им Паскаль воспользуется и подаст на развод. В тот же день.
Неспособная уложить в голове, своей пустой, звенящей голове, и в охладевшем, но ещё теплящемся сердце факт смерти певицы (она узнает, конечно, имя, и не примет его), Паскаль потратит четверть выданной ей по завещанию суммы на детективов. Те не найдут ничего: ни зацепки, ни версии. Или почти ничего. Один раздобудет в архиве толстую жёлтую газету, где на последней странице, в разделе «Светские новости», была напечатана их совместная фотография. Единственная. Размытая. Снятая украдкой.
Паскаль хотела бы вспомнить что-то ещё, что-то самое важное, оттуда, из последней ночи в Амстердаме. Но чёртова темнота, пресловутая темнота, как бывает часто у жертв насилия или разбойного нападения.
От безуспешных попыток Паскаль оторвёт бармен, тот самый Кузнечик, с которого всё начиналось, по-прежнему нескладный, долговязый, но уже с проседью и залысинами. И она выйдет к морю, тому самому берегу, где они бродили ровно двадцать лет назад, и долго будет всматриваться в горизонт. Но ничего, ничего, ничего больше никогда не произойдёт.
