– Я… я такое не слушаю, извините, – он шёл ва-банк, потому что не знал, куда и как ещё пойти.
– А что ты слушаешь тогда? Такое он не слушает…
– Рэп. – Они стояли довольно близко и в тишине смотрели друг на друга. Схватка поколений. – Но то, что вы знакомы со звездой… это очень круто. Круто, правда.
Она проиграла ему. И в схватке поколений, и в диалоге. Он этого не понял и предпринял ещё одну попытку спастись:
– У меня дома, кажется, были свободные рамки, от бабушки остались. Хотите, принесу? А то эти немного… не в форме.
– Я повесила их на один день. Сегодня особенный день… – Паскаль с выдохом опустилась на стул, возле которого стояла всё это время. На минуту ей показалось, что её сердце дало сбой и пропустило удар или два, но потом оно неожиданно бешено забилось в горле, застучало в висках. – Слушай, ты… сделай мне кофе с коньяком. И сходи погуляй.
– К-куда? – ему показалось, что он уволен.
– Куда хочешь. На полчаса. Мне надо побыть одной.
Он поплетётся к кофейной машине, смятенный, но не более, сделает двойной эспрессо, разбавит его коньяком – как можно тише, как можно скорее – и уйдёт.
Паскаль останется сидеть за столиком на двоих, под рамками, наклонёнными каждая в свою сторону, в тишине. Она немногого добилась в жизни: во-первых, ей удалось исполнить свою детскую идиотскую задумку – стать никем. Никем не стать. И, во-вторых, помимо этого сомнительного достижения она выучилась искусству забывать, отточила своё мастерство до совершенства на каждой детали, предмете, запахе и слове, что жили в ней все эти двадцать лет. Но сегодня был особенный день – годовщина, почти юбилей. Как там это называется. Паскаль отхлебнула кофе, объём коньяка в котором превышал положенный вдвое, закурила, закрыла глаза, и память начала возвращаться к ней. Не сразу. Не последовательно. Фрагментами, обрывками разговоров, крохотными кусочками пазла, белого-белого пазла, изображающего чистый лист.
Началось с её любимого, самого затёртого – самолёт, несущий их в пряничный город: всё ещё возможно, ещё не подкрашено ничем, не помято. Такси, блуждающее по Амстердаму, туман, клубящийся над каналом, квартира, постаревшая, подряхлевшая даже, будто бы никто после них в неё так и не пришёл, будто бы всё осталось прежним, на своих местах, даже дым её сигарет, зернистый, с «шумом», как на ночных фотографиях, всё ещё висит под потолком. Запах диких животных, конфетный привкус сладкой ваты, хозяйка кафе, где Паскаль заполучит желание, будто героиня прекрасной сказки. Как она им распорядится – память вытеснит совсем, с таким часто сталкиваются жертвы насилия или нападения: чёткое изображение, объёмный звук до происшествия, а потом темнота. Как если бы кто-то выкрал плёнку и вырезал кусок. А следом – картинка с больничной койки или из скорой. Так будет и с Паскаль: она никогда не вспомнит, что в действительности с ней случилось на перроне родного городка, на который она выйдет ночью из поезда, полного кошмаров и привидений.
Паскаль очнётся в больничной палате, куда, согласно протоколу, её доставит случайный прохожий, нашедший её на платформе без сознания и в лихорадке. Придя в себя, Паскаль увидит мать, не на шутку взволнованную и растерянную, она посмотрит на неё несколько секунд непонимающим, пустым взглядом, и отключится снова. На сколько – неизвестно. Следующее её возвращение в явь будет сопровождаться переводом из реанимации в интенсивную терапию, куда никого из близких не пустят, за что она навсегда останется благодарна сварливому врачу. Окончательно и бесповоротно Паскаль вернётся к себе и к миру, ожидающему её появления, уже дома. И первым признаком новой клыкастой реальности станет новость о том, что в больницу Паскаль поступила без вещей, стало быть, сумку кто-то украл ещё до того, как её спаситель вышел на той же платформе глубокой уже ночью. Паскаль будет тяжело переживать утрату вещей, вынесенных ею из сказки, из волшебной страны, навсегда захлопнувшей перед ней свои двери. Позже, много позже, она найдёт в кармане джинсов записку, которую отказалась прочитать в самолёте. И будет оплакивать уже её – искренне и неутешимо.
Тяжёлая и продолжительная болезнь избавит Паскаль от расспросов, осуждения и презрения со стороны семьи: предполагая худшее, те просто побоятся вдаваться в подробности. Свадьбу сыграют скоро, лихо и так суетливо, будто в народе пробежал слушок о больших сомнениях со стороны жениха. Молодожёны переедут в пристройку, наспех сколоченную на заднем дворе у родителей Симона, и Паскаль очутится один на один со своей новой жизнью. Очень скоро та окажется неподъёмной.
