Глупышка, маленькая бестолковая сучка, что ты натворила? На что ты надеялась? Пройти по краю и вернуться к ржавой замызганной мойке на заднем дворе? И там скинуть с себя шкуру свободной и красивой, тёплой и живой, как оборотень, ограниченный числом возможных превращений? Ты хлебала из моего бокала, ела из моих рук, слушала из моих губ, теплела от моего сердца. После такого прежними не живут. И ты не будешь. Черта, меловая черта, резкая, контрастная, очевидная. Момент перехода за грань. За буй. За предел. Черта, которую ты перешла, сев в поезд, увозящий тебя за чертоги властвования твоих богов и твоих предков. Там, пересекая её, ты должна была понять, что обратного пути нет. В идеале – заблаговременно, но это уже высший пилотаж. На него я не рассчитываю даже. Пересечь и отречься. Маленькая смерть маленькой девочки. Перерождение. Мёртвые не ходят на землю за халвой, Паскаль, они устраиваются там, где очутились. С тобой – то же по сути. Ты умерла на вокзале, с которого я тебя забрала. Там скончалась. Закончилась там. Иссякла. Точка. Абзац.
Дальше – новая жизнь, другая. Новые правила – выучи и забудь. И дорогу назад вычеркни. Так работает этот мир. В другую сторону колёса не крутанёшь – кишка тонка. Не персонально твоя – у любого тонка. Волков бояться – не ходить в лес. И не бояться, раз уж пошёл. Ты теперь вроде живущего, что нырнул на тот свет на четыре дня, искупался в лавовых реках, наелся пепельных коврижек, налюбился невидали да нелюди. А потом вернулся, бархатный и пригожий. Чужой здесь теперь, и там не свой. Красавчик. Нежить. Тут тебе не рады. Собаки чуют из-за угла, убегают, поджавши хвост, хлеб мирской в горло не лезет, водица не льётся. Умри-ка заново – да не тут-то было, смерть до тебя нескоро дойдёт по второму кругу. Ты тень. Без тела, что её отбрасывает. Вот он, твой краткий эпикриз, малышка. Побейся головой о стальные прутья, помозгуй, что с тобой стряслось. А не сможешь – так кто тому виной?
Педаль, пропуск, педаль. Тише, тише. Движение счищает с меня всю эту пыль и ересь, промашки, промашки, итоги. Как ты там вообще, Паскаль? Как они с тобой обходятся? Раздирают на тряпки и лоскуты, пока я миную Фландрию, откуда мои предки вывезли эту несносную фамилию? Твои боги ведь не столь недальновидны, чтобы проверять тебя на бессмертие? Не столь самоуверенны, чтобы похоронить? Их удел – беречь вас, преданных людей. Ну, пусть берегут.
Поезда надменного блефа, курсирующие по моему телу вместо крови, вибрируют и ноют, дребезжат, скрипят, свистят в тишине ночи. За грудиной. За скуловыми костями. За диафрагмой. Старомодные локомотивы, игрушечные вагоны, поезда, гружённые тем, чего многие так хотели. Хотели, да перебились.
Твоё кольцо, этот жалкий кусок фальшивого металла, растранжирит твою душу, задарма отдаст. Я дым, пушистый, словно сахарная вата, дым, вырывающийся из пасти большого города вместо пламени. Довольно огня. О каких возможностях речь вообще? Твоя шея, детские шрамы, чистые поутру туннели метро, слаженные дворники, скользящие по лобовому стеклу, как серфингисты, твои тонкие запястья, понурые моргающие фонари, удивительный акцент, покрытый пледом порт. Без сил. Без сил. Бес.
На моих глазах умирает день. Растекается ночь – мазут по отглаженному асфальту. И ещё чья-то рука, огромная, морщинистая, желтоватая рука переворачивает вдруг песочные часы, и моё время начинает убегать. Его так мало, что я ничего не успеваю, даже попрощаться.
Вернувшись с моря, впитав его сырость и прохладу, соль и йод, безграничность и бессердечность, Паскаль заглянула в бар, которым владела единолично так долго, что успела позабыть, что с ней бывали времена, когда кроме собственной несвободы она не обладала ровным счётом ничем. Город её упрощённого до безобразия детства невообразимо разросся, развалился по окрестностям, будто в замшелом кресле пожилой рыбак после сытного обеда. И по мере разрастания, противоестественного, похожего больше на увеличение опухоли в мягких тканях, нежели на развитие, потерял сначала очарование, затем укромность, а после и душу целиком.
