— Ну да, нравится ей что–то там, — пожал плечами Гоша. — Атмосфера, говорит, творческая. А по мне так там — одним старики и выжившие из ума старухи. Да и условия, что называется, постсоветские. Да что я тут расписываю… Ведь и ты, Лёвушка, — хитро сощурился Гоша, — в курсе? На перелыгинские поля глаз, говорят, положил.
— Не на поля, а исключительно на бывшее капустное поле, — Лёвка гордо поправил простыню, перекинутую через плечо. Не то — римский патриций, не то — поддельная статуя из пушкинского музея.
— Ну и на хрена оно тебе, это капустное поле? Ты ж вроде о «Манчестере» мечтал? Тогда уж впору футбольное поле прикупать. А так мелочиться… Не боишься, что весь пар в гудок уйдёт?
— Мелочиться, говоришь? Ты, Гоша, прав, конечно. Но! — Лёвка почесал нос и всё же не удержался — чихнул. — Понимаешь, поле — это, конечно, пустяки, нефти там наверняка нет. А вот купить его — дело принципа. Исключительно ради того, чтобы Скотову не досталось. Ни пяди земли ему не уступлю! Нелюбовь к ближнему — великая движущая сила! — изрёк потеющий патриций. — А «Манчестер» никуда от меня не уйдёт!
— Так там же строить всё равно ничего нельзя? — Гоша тоже поправил на плече простыню и взглянул на градусник. Уведенное впечатляло. Не свариться бы!
— Стас хотел там подземный центр развлечений вырыть, фантазии–то на ноль целых ноль десятых. А я… — Лёвка на мгновение задумался и махнул рукой. — Ну, что–нибудь придумаю. На пару с Катюшей. Жизнь–то, она по всем пунктам наладилась. Можно и фигнёй помаяться. Правда, любовь моя?
Вместо Кати отозвался Гоша:
— Ты б лучше через левое плечо сплюнул, Лёвушка!
— Да я не суеверный, — отмахнулся Лёвка.
Катя же, склонив голову на Лёвкино плечо, едва заметно кивнула:
— А Стасу, наверное, икается сейчас.
— Чтоб до конца жизни икалось. За это попозже и выпьем. Ну, кто куда, а лично я — в бассейн!
Выскочив из парилки, Лёвка прямо с бортика бассейна нырнул в холодную, зеленовато–прозрачную воду. Вынырнул, тяжело отдуваясь, уже у противоположного «берега». Гоша и Катя присоединились к нему почти незамедлительно. Пар отнимал силы, чтобы вернуть их затем стократ.
Вволю наплававшись, друзья расположились в гостиной на мягких кожаных диванах. Пили любимый Лёвкин «Хрольш», причём сам Лёвка, так и не отделавшийся от плебейских привычек, поглощал пенный напиток прямо из горла.
— Ничего, — сделав глубокий глоток, констатировал он. — Кота вокруг пальца обведём — уже удовольствие. И что–нибудь придумаем. У меня вообще странное ощущение в последнее время…
— Внутренний голос что–то подсказывает? — не удержалась от ехидства Катя.
— Да нет, я — серьёзно. Ведь смотрите, ребята, — Лёвка многозначительно поднял бутылку. Фарфоровая пробка звякнула о стекло, словно поддакивая. — К чему бы мы ни прикасались, всё буквально превращается в золото…
— Кроме пива, — возразила Катя.
— Я серьёзно, Кэт, — обиделся Лёвка.
— Это–то мне и не нравится, — свёл брови к переносице Гоша.
— Ну что, что тебе опять не нравится?! — вскинулся Лёвка, махнув бутылкой, словно шашкой. Брызги пива попали на диван, и моментально испарились — в гостиной было достаточно жарко.
Катя, поставив свой высокий стакан с пивом на деревянный стол, обвела взглядом их обоих:
— А правда, Гош? Лёвка ведь в чём–то прав…
— Как всегда! — не преминул вставить тот.
— И ничего плохого я в этом не вижу. Вот смотри, — Катя воодушевилась не то от пива, не то от идеи, а, может, и от того и от другого. — Мы только–только раскрутили эту кампанию по запрету пивной рекламы, а объёмы продаж на нашей ликёрке уже заметно выросли. Всё в мире взаимосвязано. И нам, сейчас, возможно, просто настоящий фарт пошёл.
— Вот этого–то фарта я и побаиваюсь, — повторил Гоша. — Ведь сказка–то плохо кончается, если помните. Там у царя Мидаса, если не ошибаюсь, всё превращалось в золото. К чему бы он ни прикасался. А результат? С голоду помер, бедняга!
— Ну нет, Гош, это не про нас. Уж с голоду–то мы не помрём, это точно. И тем паче — от жажды. Правда, Катьк? Дай–ка мне ещё бутылочку.
Катя протянула Лёвке очередной «Хрольш» и Лёвка вскрыл его прямо зубами.
— Ты б зубы–то поберёг! — посетовала Катя.
— У меня дантисты хорошие. Пусть вкалывают. А то с какого хрена я им плачу такие деньги!
— Ладно, дантисты — дантистами, но меня серьёзно беспокоит другое. Как–то разбрелись мы все по своим углам. Лёвка вон вообще Волгу перегораживать взялся. Тоже мне — мичуринец! — улыбнулся Гоша, вспомнив, каким королём сидел Лёвка на волжском берегу, распугивая кузнечиков своей гавайской рубашкой.
— Да ты не издевайся! Ещё увидишь, какие клады мы там обнаружим. Может, там Стенька Разин свою добычу схоронил! — Лёвка вращал глазами, не забывая, впрочем, о «Хрольше». — А вообще — я историческую справедливость восстанавливаю, можно сказать. Большевики напортачили, а я исправляю! И Старицк оживёт, между прочим. От таких бабок, которые я туда вложил, даже мёртвый проснётся. Если хочешь знать, за мое здравие монахи там каждый день обедни служат! И вот, полюбуйся — здоров, как бык! — Лёвка продемонстрировал бицепс.
