Я сбрасываю вызов и откидываю телефон в сторону, по счастливой случайности тот падает на диван. Как мог демон превратить моего отца в тупого болванчика?
Нет, Сильвия, успокойся и подумай. Все было хорошо, пока ты не упомянула президентство.
Приходится глубоко вдохнуть и шумно выдохнуть, чтобы прийти в себя. Все хорошо. Все правильно. Отец не может адекватно реагировать на такие вопросы, потому что никогда не хотел отменять выборы и назначать меня президентом курса. Как бы мне ни хотелось стать звездой колледжа, я способна только мило улыбаться и зажигательно танцевать на вечеринках. Может, и впрямь стоило просто попробовать себя в группе поддержки.
Мой стон разносится по квартире и напоминает скорее скулеж раненой собаки. Почему нельзя повернуть время вспять? Остановиться и подумать, что конкретно загадываешь – вслух или в собственной голове.
Кажется, будто в голове звучит голос матери, но это не он. За надменным, высоким и густым, как патока, голосом Лауры Хейли скрывается знакомый демонический баритон. Да чтоб ты подавился своими издевками! Интересно, это сработает? Я нервно усмехаюсь.
Никогда Мертаэль не обернет ни одно мое желание против себя. Да и не искреннее оно. Не сокровенное.
Осталось ли в жизни хоть что-то, что я не разрушила собственными руками? Осталось ли хоть что-то от меня самой? Оглядывая царящий в гостиной бардак – разлетевшиеся по комнате мятые бумажные платочки, несколько пустых бутылок из-под воды, разбросанные по полу подушки и пролившийся на паркет кофе, – я с грустью вздыхаю.
Нет, не осталось. И внутри меня царит бардак не меньший. В попытках склеить собственные мысли и осколки, на которые разлетелось сегодня вечером сердце, я поджимаю губы и иду в кладовую за пылесосом. Нужно убраться хотя бы в квартире.
Обо всем остальном подумаю потом, когда хоть немного приду в себя. Прикоснусь к разбитому, кое-как склеенному сердцу, и честно спрошу себя: действительно ли я готова смириться со смертью матери? Правда ли мне хочется, чтобы сумасшедший, эгоистичный демон задержался в моей жизни? Действительно ли я верю, что он может испытывать ко мне какие-то извращенные, демонические чувства? А я? Я могу?
Я с отчаянным воплем скидываю со стола посуду, и по комнате разносится оглушительный звон бьющегося стекла. Обхватив голову руками, я оседаю на пол вместе с пылесосом и, заливаясь слезами, не замечаю осколков под ногами. Они впиваются в кожу, самые мелкие входят глубоко.
Мне больно, но вовсе не из-за множества мелких ран.
Мне больно, потому что Мертаэль прав.
Вечера в Палермо разительно отличаются от вечеров в Нью-Йорке. Часам к восьми город потихоньку утихает, и не слышно со стороны площади ни эмоциональных криков, ни перезвона посуды, ни сигналов автомобилей. Город медленно погружается в сон, едва закат окрашивает небо в ярко-красный цвет, едва розовеют и расходятся, уступая место звездам, облака.
Лаура Хейли вглядывается в первые яркие точки на небе, сидя на широкой террасе родительского дома. На небольшом плетеном столике неподалеку стоит бокал шипучей газировки, наверняка давно уже теплой. Да и газов там осталось кот наплакал. Она тянется к бокалу, вертит его в руках, смотрит на темнеющие небеса сквозь розоватую жидкость и печально улыбается. Думает, будто возраст давно уже не тот, а будь она помоложе, рискнула бы еще раз рвануть в большой город, как в свои восемнадцать.
Когда-то она устраивала концерты не хуже малышки Сильвии. И мне придется к ней прислушаться. Понять ее. Вытащить наружу самые отвратительные ее грехи и желания. Даже если больше всего хочется вернуться в Нью-Йорк и проверить, действует ли на Сильвию гипноз.
Но выбора у меня нет.
