Но можно не обращать особого внимания на его способ выражения и обнаружить в его высказывании намек на то, что воображение – это не способность, что-то делающая, то есть на то, что имагинативный опыт – вот что возникает, когда различные материалы чувственного качества, эмоции и смысла сходятся вместе, образуя единство, отмечающее новое рождение в мире. Я не собираюсь утверждать, что точно понимаю, что Кольридж имел в виду под своим различием между воображением и фантазией. Но, несомненно, есть различие между только что указанным опытом и тем, в котором человек намеренно придает обычному опыту странный вид, облекая его в необычные одежды и в некую видимость сверхъестественного. В подобных случаях разум и материал не сходятся и не могут по-настоящему друг в друга проникнуть. Разум остается по большей части отстраненным, играя с материалом, но не может смело его схватить. Материал же слишком беден, чтобы вызвать всю энергию предрасположенностей, воплощающих в себе ценности и смыслы; он не оказывает достаточного сопротивления, а потому разум с ним лишь заигрывает. В лучшем случае фантазийное ограничивается литературой, в которой имагинативное слишком легко становится воображаемым. Достаточно подумать о живописи, не говоря уже об архитектуре, чтобы понять, насколько далеко фантазийное от действительного искусства. В произведениях искусства воплощаются возможности, не осуществленные где бы то ни было еще, и такое
Есть конфликт, который переживают сами художники, и он может кое-что сказать о природе имагинативного опыта. Такой конфликт можно представить по-разному. В частности, можно сказать, что в нем речь идет о противоположности внутреннего видения и внешнего. На определенной стадии внутреннее видение кажется намного богаче и тоньше любого внешнего проявления. Оно приобретает широкую и манящую ауру скрытых смыслов, отсутствующих у объекта внешнего восприятия. Кажется, что он охватывает гораздо больше, чем передается последним. Но затем наступает реакция: материя внутреннего видения кажется призраком в сравнении с прочностью и энергией реальной сцены. Представляется, что объект убедительно и лаконично говорит то, что внутреннее видение сообщает лишь в общих чертах, в размытом ощущении, а не органически. Художник стремится смиренно подчинить себя дисциплине объективного видения. Однако внутреннее видение при этом не отвергается. Оно остается органом, контролирующим внешнее видение, приобретая структуру, по мере того как внутреннее видение поглощает последнее. Взаимодействия двух способов видения – это и есть воображение. Когда воображение приобретает форму, рождается произведение искусства. То же относится и к мыслителю-философу. Бывают моменты, когда он ощущает, что его идеи и идеалы изысканнее всего, что только может существовать. Однако он понимает, что должен вернуться к объектам, если его размышлениям суждено обрести тело, весомость и перспективу. Однако отдавая себя объективному материалу, он не предает своего видения – объект как просто объект не его забота. Он помещается в контекст идей, и тогда последний приобретает прочность и принимает природу объекта.
Потоки идей, называемые так разве что из вежливости, становятся механическими. Им легко следовать, слишком легко. Наблюдение, как и внешнее действие, подчиняется инерции, двигаясь по линии наименьшего сопротивления. Формируется публика, приученная к определенным способам видеть и мыслить. Ей нравится, когда ей напоминают о знакомом. Неожиданные повороты вызывают у нее раздражение, но не обостряют опыт. Слова особенно подвержены этой тенденции автоматизма. Если их почти механическое следование друг за другом не слишком прозаично, писатель приобретает репутацию ясного автора, просто потому, что выражаемые им смыслы настолько знакомы, что от читателя не требуется никакой мысли. В искусстве результатом оказываются академизм и эклектика. Специфическое качество воображения лучше всего понять, если противопоставить его ограничительному воздействию привыкания. Время – испытание, позволяющее провести различие между имагинативным и воображаемым. Последнее проходит, поскольку оно произвольно. Имагинативное же длится и сохраняется, поскольку, хотя поначалу и кажется нам странным, оно неизменно знакомо самой близостью к природе вещей.
История науки и философии, как и изящных искусств, – это свидетельство того факта, что сначала публика награждает продукт воображения осуждением, причем именно прямо пропорционально его размаху и глубине. Не только в религии пророка сначала закидывают камнями (по крайней мере метафорически), тогда как следующие поколения строят ему памятники. В живописи Констебл отметил, хотя и слишком завуалированно, один общий факт: