Хиткот Гаррод, в чем-то созвучный Мэтью Арнольду, остроумно отметил, что в дидактической поэзии нам не нравится не то, что она нас учит, а именно то, что она ничему не учит, то есть ее некомпетентность. Он пояснил свою мысль, указав на то, что поэзия учит так же, как друзья и сама жизнь, то есть своим существованием, а не открыто. В другом своем тексте Гаррод говорит: «В конечном счете поэтические ценности – это ценности в человеческой жизни. Мы не можем отграничить их от других ценностей, словно бы природа человека была поделена на отсеки». Я не думаю, что можно было бы превзойти то, что в одном из своих писем Китс сказал о способе действия поэзии. Он спрашивает, каков бы был результат, если бы каждый человек сплел из своего опыта воображения «воздушную цитадель», подобно пауку, который «украшает воздух чудесным узором». Китс пишет:
…люди не должны спорить или доказывать свое, но шепотом делиться с ближними своими мнениями. Итак, всеми порами духа всасывая живительный сок из взрыхленного эфира, всякий смертный может стать великим – и человечество, вместо того чтобы быть «необозримой пустошью, заросшей дроком и вересом», где редко-редко попадутся дуб или сосна, превратится в великую демократию лесных деревьев![74]
Именно путем коммуникации искусство становится несравненным средством обучения, но его способ настолько далек от обычно связываемого с идеей образования, поскольку он возвышает искусство над всем, о чем мы привыкли думать как об обучении, что нас отталкивает любой намек на обучение и образование в связи с искусством. Однако наше нежелание – на самом деле отражение образования, пользующегося методами настолько буквальными, что оно исключает воображение, не касаясь желаний и эмоций людей. Шелли сказал: «Воображение – великий инструмент добра, а поэзия способствует ему, воздействуя на причину». А потому «поэт поступит неправильно, если будет включать свои представления о добре и зле, обычно сообразные его месту и времени, в свои поэтические творения… Принимая на себя эту более низкую обязанность… он откажется от участия в собственном деле», то есть в воображении. Именно менее значительные поэты «часто ставили себе нравственную цель, и воздействие их поэзии уменьшается в точном соответствии с тем, в какой мере они призывают нас примкнуть к этой их цели». Но способность имагинативной проекции настолько велика, что Шелли называет поэтов «основателями гражданского общества».
Проблема отношения искусства и морали слишком часто рассматривается так, словно бы она существовала только для искусства. Обычно предполагается, что мораль в своей идее, если не действительности, вполне удовлетворительна и что единственный вопрос: каким образом искусство должно соответствовать уже разработанной нравственной системе, да и должно ли вообще? Высказывание Шелли позволяет подойти к главному пункту этого вопроса. Воображение – вот главный инструмент добра. Стало едва ли не общим местом представление о том, что идеи и отношение человека к его соплеменникам зависят от его способности ставить самого себя в своем воображении на их место. Однако первенство воображения не ограничивается непосредственными личными отношениями. Если только «идеал» не используется в качестве формального эпитета или названия для сентиментальной мечты, идеальные факторы в каждом нравственном взгляде и во всякой человеческой верности обладают имагинативным характером. Исторический союз религии и искусства коренится в этом общем факте. Отсюда следует, что искусство нравственнее самой морали. Последняя обычно является или склоняется к тому, чтобы стать освящением