Искусство как опыт полностью

Нравственная обязанность и человеческая задача искусства могут разумно обсуждаться только в контексте культуры. То или иное произведение искусства может воздействовать на отдельного человека или группу людей. Социальное воздействие романов Диккенса или Синклера Льюиса далеко не ничтожно. Но менее сознательная и более массовая настройка опыта постоянно осуществляется в зависимости от общей среды, создаваемой коллективным искусством данной эпохи. Так же, как физическая жизнь не может существовать без поддержки физической среды, нравственная жизнь не может продолжаться без поддержки нравственного окружения. Даже технологические искусства в своей совокупности не просто производят множество отдельных удобств и инструментов. Они формируют коллективные занятия, а потому определяют направленность интереса и внимания, влияя тем самым на желания и цели.

Благороднейший человек, живущий в пустыне, постепенно проникается ее суровостью и бесплодием, тогда как ностальгия горца, оторванного от своей среды, доказывает то, насколько глубинной частью его существа стала его среда. И дикарь, и цивилизованный человек является тем, что он есть, не только в силу врожденной конституции, но и благодаря культуре, к которой он причастен. Решающим мерилом этой культуры являются процветающие в ней искусства. В сравнении с их влиянием вещи, которым учат непосредственно словом и наставлением, покажутся бледными и бездейственными. Шелли не преувеличивал, когда сказал, что нравственная наука лишь «упорядочивает элементы, созданные поэзией», если понимать «поэзию» в расширительном смысле, как обозначение всех продуктов имагинативного опыта. Общий итог воздействия любых рассудочных трактатов о нравственности малозначителен в сравнении с влиянием на жизнь архитектуры, романа и драмы. Он становится существенным лишь тогда, когда «интеллектуальные» продукты формулируют тенденции этих искусств, подводя под них интеллектуальное основание. Внутреннее рациональное сдерживание – это признак ухода от реальности, если только оно не является отражением содержательных сил среды. Политические и экономические искусства, способные предоставить безопасность и наделить знаниями, не являются гарантами богатой и изобильной человеческой жизни, если только им не способствует процветание искусств, определяющих культуру.

Слова создают летопись произошедшего и определяют, когда к ним прислушиваются, направление будущих конкретных действий. Литература передает смысл прошлого, значимого в современном опыте и пророчествующего об общем развитии будущего. Только имагинативный взгляд проявляет возможности, вплетенные в текстуру актуальности. Первые проявления недовольства и первые догадки о лучшем будущем всегда обнаруживаются в произведениях искусства. Пропитывание нового искусства, характерного для данного периода, чувством других ценностей, отличных от пока еще господствующих, – причина, по которой консерватор считает такое искусство аморальным и непристойным, и по той же причине он ищет эстетическое удовлетворение в творениях прошлого. Наука о фактах способна собирать статистические данные и составлять графики. Однако ее представления, как однажды хорошо отметили, – это просто история прошлого, развернутая в другом направлении. Перемены в климате воображения – это предшественники изменений, влияющих не только на подробности жизни, но и на нечто намного большее.

Теории, приписывающие прямое моральное воздействие и намерение искусству, ошибаются, поскольку не принимают в расчет коллективную цивилизацию, являющуюся контекстом создания произведения искусства, где они способны принести удовольствие. Я не сказал бы, что в этих теориях произведения искусства рассматриваются всего лишь как изощренные Эзоповы басни. Однако они извлекают конкретные произведения, в которых усматривается поучительность, из их среды, тогда как моральная функция искусства мыслится ими в плане исключительно личного отношения избранных произведений и отдельного человека. Вся их концепция морали настолько индивидуалистична, что они не могут понять, как именно искусство выполняют свою человеческую функцию.

Показательным примером является высказывание Мэтью Арнольда о том, что «поэзия – это критика жизни». Оно говорит читателю о нравственном намерении поэта и нравственном суждении, которое должен вынести читатель. Но им упускается из виду или по крайней мере не утверждается прямо то, как именно поэзия может быть критикой жизни, а точнее то, что она выполняет такую роль не прямо, а путем раскрытия в имагинативном видении, обращенном к имагинативному опыту (а не к готовому суждению), возможностей, составляющих контраст с актуальными условиями. Благодаря ощущению возможностей, остающихся несбывшимися, но способных сбыться, можно провести как нельзя более проницательную «критику» реальных условий. Именно благодаря ощущению раскрываемых перед нами возможностей мы осознаем сковывающие нас ограничения и бремя, нас гнетущее.