Он рванулся назад и вырвал руку. Шляпа упала с его головы, макушка которой была лысой и блестящей, хотя вокруг нее были пышные длинные волосы светло-каштанового цвета. Исмаил поспешно нагнулся и поднял шляпу. Он хотел отряхнуть ее, но получил от отца Сары мощную затрещину в ухо, а после этого на него обрушился град ударов кулаками и ногами, и Исмаилу стало не до слов. Зато отец Сары теперь громко пыхтел, со сластью поносил его и бил с правой и с левой. Исмаил скрючился под его ударами. Сара отошла еще дальше и смотрела в ужасе. Вмешались посторонние, разделив их. Исмаил даже руки не поднял и не отступил. Ничего не говорил. Избиение остановили. Один из разнимавших громко кричал:
— Ты что, что ты делаешь? Ты же убьешь его!
Тот, тяжело дыша, с усилием выкрикнул:
— Ты меня еще не знаешь, я с сотней таких хлыщей справлюсь, я так его опозорю, так изукрашу, своих не узнает!
Кто-то указал на Сару:
— При женщине так не выражаются!
Исмаила и отца Сары развели в стороны.
Мужчина средних лет сочувственно осматривал избитое, окровавленное лицо Исмаила, спрашивая:
— Парень, что случилось?
— Ничего, погорячились, теперь все кончилось.
Появились двое полицейских из автопатруля, в серой униформе с короткими рукавами, в фуражках. Быстро подошли, и старший из них, оценивающе оглядев место происшествия, спросил:
— Ну, что тут? В чем дело? — потом, обратившись к отцу Сары, сказал: — Твоя ругань через весь парк слышна, что ты орешь?
— Начальник, у него спроси. У этого насильника. Спроси, что он тут делал с моей дочерью?!
Полицейский взглянул на Исмаила.
— Подойди и ты, что тут происходит?
— Ничего, ничего особенного. Я хочу жениться на дочери этого господина, мы обсуждали вопрос сватовства. Ничего не произошло.
Отец Сары, шепелявя и сильно заикаясь, с трудом произнес:
— Врет! Врет он, начальник, он обманул мою дочь, я жалобу напишу, его судить надо, к высшей мере приговорить!
Полицейский сказал:
— Хорошо, оба пройдите в участок, и дочь твоя пусть придет. Остальных прошу разойтись. Быстро очистить территорию! Быстро!
Полицейский и его напарник пешком повели их троих в участок. Глаза Сары были красными, лицо — смущенным. Ее отец нагнулся было за своей шляпой, но Исмаил поднял ее, отряхнул и подал ему:
— Пожалуйста.
Отец Сары со злостью выхватил ее из его рук.
— Я тебе покажу, ты сейчас увидишь, ты меня еще не знаешь!
В полицейском участке дежурный офицер потребовал у отца Сары вести себя спокойнее и не кричать. Вполголоса сказал ему:
— Мое мнение, парень не преступник, его цель — женитьба.
Отец Сары попытался говорить тише:
— Господин капитан, он обманул мою дочь, а вы говорите, что я не должен жаловаться?
Дежурный офицер пожал плечами.
— Решай сам, но, если подумаешь, ты сам все это замнешь на месте. Ведь и ты повредил ему лицо, и серьезно. И он может на тебя в суд подать, сам ведь понимаешь.
— Господин капитан, разве жалоба — это не инструмент правосудия? Как вам будет угодно, но…
— Я все сказал.
— Но пусть тогда будет гарантия, что он прекратит свои непотребства! Клянусь Аллахом, господин капитан, если он еще раз захочет обмануть мою дочь, я тогда… О Аллах Всевышний!
Исмаил и Сара сидели в противоположных концах комнаты, стены которой, окрашенные немаркой краской, освещал скучный люминесцентный свет из-под потолка. Сара с униженным видом смотрела на влажную плитку пола, бессознательно накручивая на указательный палец ремешок своей сумочки и опять раскручивая его. Иногда она вытирала платком слезы. Оба они чувствовали себя уничтоженными. Стыдились друг друга. И только иногда на краткий миг они искоса бросали взгляды друг на друга.
С Исмаила взяли обязательство, что он больше не будет преследовать Сару, а в случае нарушения, с учетом настоящего протокола, будет привлечен по закону. Он особо не вчитывался в текст мирового соглашения. Понял только, что больше он не должен видеть Сару и говорить с ней.
Когда они вышли из участка, солнце уже опустилось за высотные здания, но еще не село. Силуэты деревьев были красными. Каскадом расплавленной меди лился свет.
В миг расставания они взглянули друг на друга. В ее глазах, тех самых прежних знакомых глазах, чувствовалась темнота заката. Она выглядела сломанной, как хрупкий молодой побег на отшибе сада. Походка ее изменилась. Никакой радости не было в ее движениях. Плечи съежились, и в наклоне головы и шеи было горе, словно она шла к могильной яме дорогого человека — неверным шагом, горестно, — так она тащилась следом за своим отцом. Исмаил стоял и смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла в вечерней тьме.
