Он остался один. Сары не было. Никого не было. Он никого не видел вокруг. И никого не знал. Даже себя самого. Он стал чужим всему на свете. У него не осталось прошлого и не было будущего. Он был чужаком. И он испугался. Почувствовал страх перед бытием. Ноги ослабели. Он падал. Летел вниз. Ночь поглотила все. Ужасная тьма втягивала его в себя. Сердце его останавливалось. Он холодел. Его страх нарастал. Он шагнул вперед. Какие-то призраки быстро проносились мимо. Он страшился, что они в него врежутся. Собьют его на землю. Начнут топтать его. Раздавят его. Он сам подался прочь от середины улицы. Пошел, держась за стены. И опять, вновь пришел к тому же парку.
Теперь в фонтане зажглись зеленые, красные и голубые огни, окрашивающие воду; разлетающиеся ее брызги и струи, падающие в бассейн, были разных оттенков. Плеск воды теперь казался плачем, а капли были словно слезы. К горлу Исмаила подступили рыдания, и он ушел от фонтана.
Он пришел на ту дорожку, у которой они с Сарой несколько часов назад сидели на скамейке. Скамейка не была пустой — на ней лежал, подложив под голову ботинки, бездомный человек с длинными волосами, грязным измятым лицом и в ветхой одежде. Большая шарообразная лампа освещала все мягким светом. Самшитовые деревца так же стояли плотным строем, а сосны и клены так же простирали шатер своих ветвей над скамейкой и над этим бездомным. Стрекоз не было видно. Розы на кустах уснули.
Исмаил вспомнил, как светило солнце, как они сидели на этой скамейке, как вздыхали и следили взглядом за двумя стрекозами, летавшими между стеблями роз и ветвями кленов. В те минуты они с Сарой тоже летали. Они неявно, скрыто пребывали на небесах некоего иного мира. Они стали единым целым. Они соединились со всей Вселенной и атомами ее и уподобились свету. И тогда к ним подошел человек, который был отцом Сары, вот с той стороны парка. Явился и низверг их с неба на землю, и разрушил замок их мечты, и вверг все в огонь. И Исмаил сгорел — и был погребен под собственным пеплом. Стал отвратителен сам себе, возненавидел свое тело, и свою душу, и само свое существование. Он сел возле самшитов, прислоняясь спиной к стволу клена. Уронил подбородок на грудь. Зажмурил глаза. Перед его глазами все сметал ураган, ломал большие столетние деревья этого старого парка, скручивал их ветви, превращал разноцветные розы в грязные чирьи — и швырял их в ставшей зловонной воду фонтана.
Отец Сары, с красным потным лицом и выпученными глазами, бил его и поносил, голосом, напоминающим завывание злобного животного, ругательствами грязными и отталкивающими. Бил с правой и с левой. И он корчился от боли и молча сносил удары. И в этой схватке его взгляд иногда падал на Сару, которая отступила назад, и переживала, и лила слезы.
Кот, обнюхивавший стволы самшитов и медленно подходивший, испугался, когда заметил Исмаила. Посмотрел на него сверкающими глазами и отбежал прочь. Исмаил уперся спиной в ствол клена и встал на ноги. Клен чуть вздрогнул. На его ветвях забила крыльями ворона, запутавшаяся в листве. Бездомный вздрогнул, поднял голову со своих ботинок и увидел Исмаила. Сонно и хрипло спросил:
— Чего ты тут?
— Ничего.
— Так и иди себе, чего тут.
И Исмаил пошел. Кот опять мелькнул на его пути и, как тень, скользнул за стволы самшитов. Исмаил вышел из парка через ворота. Люди возвращались в дома, с сумками и кошелками. И он направился к дому. Шел быстро. Шагал широко. Почти бежал, стремясь как можно скорее удалиться от этого места. Подальше отсюда и от всего того, что здесь с ним произошло. Он удалялся от того мира, где это было. Удалялся от себя самого, от всего, что его окружало, от людей, от обстоятельств — и только по-прежнему смотрели на него те печальные глаза, с любовью и растерянностью, и лились из них слезы. Это были все те же знакомые, всегдашние глаза, которые смотрели на него отовсюду: горы, море, лес и окошечко банка — и эти глаза, с взглядами чарующими, порой обеспокоенными и всегда — любящими и покровительственными.
