Но теперь все было разрушено. Внезапное землетрясение разрушило дворец их мечты. И он удалялся, уходил прочь от этого рухнувшего строения. Бежал от этого чувства растоптанности и поверженности. Сам с собой разговаривал вполголоса: «Ты — кто? Кто была ты? И кто был я? Кто были мы? Где были мы? Ты? Я? Нам не повезло. Тебя, меня, нас обесчестили. Тебя, меня, нас избили. Тебя, меня. Мы умерли, нет, не мы — я. Я, я должен был умереть. Я должен умереть. Я должен стать водой и уйти сквозь землю. Я не имею гордости, силы, ловкости, я не мужчина. Мужчина позволил бы, чтобы его женщину избили перед его глазами. Мужчина позволил бы, чтобы его самого избили перед глазами его женщины. Мужчина должен, должен умереть перед глазами своей женщины, залиться собственной кровью — однако я не умер, я не залился кровью. Тебя били — я смотрел, ты стонала — я смотрел, ты плакала — я смотрел, тебя унизили, а я не умер. Не умер, а получил побои. Как прирученная собака, терпящая удары рук хозяина и жалобно скулящая. Вот и я скулил. Не лаял, не бежал, только сносил побои. И все это — на глазах у тебя, плачущей. На глазах у всех этих зрителей, которые с наслаждением смотрели на нас. Некоторые из них даже злились на мою вялость. Она их унижала. Они хотели, чтобы я схватился с твоим отцом. Им не нравилось, что я, как бурдюк, получаю удары и не отвечаю. От меня не шел пар. И это их бесило. Но и меня это бесило. И тебя это бесило. Нас это бесило. Мы оба сгорели, как старые газеты или как ненужные коробки, как изношенная обувь, сгорели и стали пеплом. И ветер нас разметал. Разметал, Бог знает, куда. Ай-ай, Исмаил-синеглаз, прах на твою голову, ты стал грязью в арыке, ты съел и утерся, слабак!»
Он так говорил и бежал от себя, от своей тени, которая гналась за ним по пятам. «Нет, не останусь здесь! Больше не будет меня здесь. Зачем мне оставаться? Ради кого оставаться? Какой толк, если я останусь? Никакого толку от меня никому нет. Значит, я уйду. Сгину. Исчезну куда-нибудь и стану ничем. Как Мирза Малик. Поеду на север. На рыбные промыслы. Стану рыбаком. Уйду в море. Может, и утону в море, что, возможно, лучше всего. Умереть в море — лучше всего, тогда даже и могилы нет, чтобы к ней приходили. А зачем опозоренному человеку могила? Для чего? Уж лучше для него дно морское. А если так не получится, зароюсь в какую-нибудь дыру, среди трав и лугов, нырну туда и там буду существовать. Просто уеду в деревню, уеду к своей бабке, и там, среди гор, потеряюсь и исчезну».
Воздух был теплым и влажным. Рубашка прилипла к его спине. Очень хотелось где-нибудь присесть, он очень давно шел, бежал, опять шел. Он устал. Дышал тяжело и сбил ноги. Главное, было жарко. Он горел изнутри, плавился. Он всем сердцем жаждал моря — моря, сонно волнующегося в лунном свете, как в ту осеннюю ночь. Сейчас он по-настоящему бросался в море. Не только тело свое бросал, но, главное, душу, которая горела и пылала. Он хорошо понимал, что от него сейчас исходит зловоние и запах униженности. Всем на свете он сейчас отвратителен. А больше всего он сам от себя мучался. Он должен был умыться. Смыть с себя всю гниль. Нужно было, чтобы волны унесли его. Чтобы водный поток утащил его с собой. Чтобы буря забросила его на самую высокую гору в мире. Чтобы горный ветер хлестал его. Должно было что-то произойти. Что-то невероятное должно было случиться, чтобы он вырвался из чащи, из той зловещей беды, в которой он оказался.
Он заблудился. Застрял. Горло его пересохло, и грудь сдавило. Вдруг взгляд его заметил крохотный дворик, в котором был небольшой бирюзового цвета бассейн. Зеленая трава дворика отражалась в воде. На поверхности воды бассейна появились легкие складки, наподобие волн, вода слегка поднялась и перелилась в каменный выступ вдоль стенки бассейна для мытья ног. И в душе Исмаила возникло незнакомое странное чувство, сопровождаемое тем душевным покоем, который приходил к нему в детстве после материнской колыбельной. Он осознал, что испытывает жажду, что жаждет этих беззаботных игривых волн. Его манил к себе этот небольшой бирюзовый бассейн. Взгляд его уже плавал по чистой глади волнующейся воды. И, не помня себя, он вошел в этот дворик.
