Примерно в середине осени потолок в доме Исмаила начал коробиться, а через несколько недель рухнул. Открылись глинобитные плиты крыши и ее проржавевшие железные балки, меж которых сочилась вниз дождевая вода. Мать скатала к стене ковер и под проломом поставила таз, в который капал с крыши дождь. Требовались новые глинобитные блоки на крышу, штукатурка и побелка. В долг взяли материалов в строительном магазине и за несколько рейсов привезли их на осле. С помощью Джавада замесили глину с соломой во дворе и на следующий день по шаткой деревянной стремянке таскали на крышу и укладывали плиты. Тем не менее, крыша была непрочной и практически временной. Требовались еще материалы и работа. Но денег на это не было, не только для починки крыши, но и на зимние припасы, на уголь для печки, который тоже кончался. Возмещения за работу в кассе взаимопомощи Исмаилу едва хватало, чтобы тянуть день за днем. Никакой крупной разовой траты эти деньги не позволяли.
Исмаил скатал последний оставшийся у них ковер темно-красного цвета, взвалил его на спину и отнес в ломбард, взяв под этот залог деньги с рассрочкой на год. Пока его не было, мать тоже ходила к старьевщику их квартала, который пришел и забрал мельхиоровый самовар и медные котлы и посуду.
Когда Исмаил вернулся, смуглый старьевщик уже расплатился с матерью и унес эти вещи. Вместо них у матери остались горькие рыдания, вцепившиеся в горло и никак не отпускавшие ее. Ей хотелось досыта оплакать образовавшуюся в доме пустоту. То, что старьевщик унес почти даром, было ценным для нее и памятным. Исмаил все понял, и ему было горько. Ведь и он был виноват в горе своей матери. Причиной их бедности было его увольнение из банка. Этим вечером он раньше ушел из библиотеки и отправился бродить по улицам. Шел, куда глаза глядят, без всякой цели. Не для того шел, чтобы куда-то прийти, но и не для того, чтобы никуда не прийти. Он не мог оставаться на старом месте и не желал найти никакого нового. Он шел, и ему приятен был печальный звук его шагов.
Он отошел он очень далеко от своего района и очень устал. Он шел много часов, он был очень зол на себя и хотел избыть горе этим хождением. Он сам не заметил, как очутился в богатом районе Тегерана. Улицы здесь были широкими, с большими, полными воды арыками, с высокими мощными деревьями и роскошными виллами. Он шел, и вдруг рядом с ним замедлился автомобиль и загудел. Это была вишневого цвета машина со сверкающими бамперами. Но рассматривать ее он не стал, отвернулся и, опустив голову, зашагал дальше. Однако и машина поехала за ним и, обогнав его, остановилась. Водитель опустил стекло и позвал его:
— Ваше превосходительство, уважаемый коллега по работе, я обращаюсь к вам, приветствую вас!
Он посмотрел на того, кто был за рулем — с каштановыми волосами, длинным белым лицом и тонким знакомым голосом.
— Не узнал? Быстро же ты забываешь, парень! Но сядь, пожалуйста, в машину.
Это был Сафар, бывший его коллега по работе в филиале банка на улице Саадат. Исмаил не мог его проигнорировать. Он подошел к машине и сел в нее. В ней пахло одеколоном и новой кожей. Сафар был одет в шерстяной пиджак цвета кофе с молоком, гармонирующий с цветом его лица, волос и бровей. Лицо было чистым, выбритым. Пепельного цвета глаза светились, а тонкие губы, сложенные в ниточку, выражали владение ситуацией сейчас и уверенность в будущем. Поздоровавшись и обменявшись любезностями с Исмаилом, Сафар включил передачу и спросил:
— Какими судьбами, бывший коллега, ты забрел в наш район?
— А у тебя здесь дом?
— Так точно, взял кредит в банке и купил апартаменты вон там, выше по улице.
— Что ж, поздравляю. У наших остальных коллег тоже все в порядке?
— Вообще-то я давно работаю в отделении у базара, о них ничего не знаю.
— Дела твои идут?
— В общем, неплохо, помимо банка еще в нескольких фирмах работаю и участвую. А ты как, что делаешь? Ты ушел — и совсем пропал. Бородищу ты удивительную вырастил, парень! Дервишем стал? На мой взгляд, немного лицо у тебя потертое стало, полинял как-то.
Исмаил рассмеялся.
— Видимо, много бываю под дождем, на солнце, потому и полинял.
Сафар и сам изменился. Кожа стала белой и сочной, похожей на цвет айвы, шея массивной, и, казалось, ей тесно в охвате крахмального воротника рубашки и галстука, брови стали гуще, а глаза увереннее — все говорило о преуспеянии. Он вновь спросил:
— Так ты не сказал, чем занимаешься?
— В данный момент ничем, можно сказать, никакого значительного места не имею.
— Эх, хитрец, я ведь знаю, на что ты нацелен, вы хотите строй поменять. После чего станешь здесь визирем, уполномоченным, еще кем-то, правильно я догадываюсь или нет?
Голос Сафара был чист и звучен, выражал уверенность в себе, от сельского выговора следа не осталось. Он громко говорил и громко смеялся, и пристально смотрел на собеседника, навязывая себя ему. Впечатление оставалось жесткое и неприятное. Исмаил спросил:
— Видимо, женился ты, и удачно?
— Да, друг мой, взял за себя дочь начальника филиала при базаре. Возраст уже диктовал, нельзя было без этого!
— Дети пошли, конечно?
