В то самое время чутье матери невероятно обострилось. Она нюхом чуяла опасность, как кони заранее чувствуют землетрясение, так и она. Вот и сейчас она услышала зловещие шаги беды в стуке топора по прогнившей стенке под лестницей: тук, тук, тук. Этот звук грохотал в ее сознании. Как сель, приближающийся из верховий гор. С детства, проведенного в деревне, она знала, что, живя на берегу горной реки, нельзя верить солнечной погоде и забывать о возможной атаке селя. Нужно посматривать на те облака, что вдали скопились на склоне горы. Потому что вполне возможно, что над головой твоей сияет солнце и небо чистое, а через несколько минут сверху донесется пугающий шум. Кони начнут ржать и бить копытами, и утки уведут свои выводки прочь от реки, и через мгновения темный поток, крутящаяся земля налетит сверху, и ты не успеешь взобраться на возвышенное место. Вот и сейчас она чувствовала приближение селя. Конь мотал гривой и бил копытом о землю, и испуганными глазами смотрел в верховья реки.
Тук, тук, тук: Исмаил ломал топором перегородку под лестницей. Тук, тук, тук; на лбу выступил пот. Тук, тук, тук; она слышала звук приближающегося селя. Тук, тук, тук; Исмаила уже не было с ней. Доски под лестницей были сняты. Там образовалась яма — размером с лисью нору. Тук, тук, тук; яма увеличилась и стала больше лисьей норы. Меньше могилы взрослого человека, может быть, размером с детскую могилу, однако Исмаил мог бы уже там поместиться, если бы лег на бок, прижав коленки к животу, спрятав обе руки между ног; невинно, как ребенок, как плод во чреве, как сам Исмаил, когда он еще был внутри нее, слабый и беззащитный. И теперь Исмаил был беззащитен. Тук, тук, тук; приближался шумящий сель. Он приближался, чтобы унести Исмаила. Она не знала, что делать. Она смотрела по сторонам. Увидела чайник на плите. Каждый вечер она думала о чае и ужине для Исмаила, который, по большей части, приходил поздно. Как сегодня, как сегодня, когда ужин остыл, а чай не шел в горло. Она включила плитку и поставила на нее чайник. Вскоре послышалось бурление воды в нем. Исмаил уже накрыл клеенкой дно ямы и торопливо складывал туда книги. Она налила и принесла ему стакан чая.
— Выпей стаканчик, ведь ты пить хочешь.
Он показал ей ладони обеих рук — грязные, и сказал:
— Некогда.
— Давай, выпей, я налила уже.
Она принесла пару кусочков сахара и положила их в рот Исмаила, вложила ему в руку стакан. Он, с выражением испуга и страха на лице, быстро выпил чай и вернул ей пустой стакан. Опять опустился коленями на плитку пола и продолжил торопливо укладывать книги. Потом заложил верх ямы обломками кирпича и замазал все это алебастром. Мать излишки земли и сор сложила в мешок и отнесла в угол двора, потом подмела пол, а Исмаил снова сложил под лестницей мешки риса, картошки, чечевицы и сухарей. Теперь за книги и листовки он был спокоен. Оставались письма, на них он теперь смотрел в задумчивости.
— А это что?
— Так… Обрывки всякие. Дай мне коробок спичек!
И он отнес письма в угол сада и бросил их на землю. Мать принесла спички. Он посмотрел на окна более высоких домов вокруг. Везде было темно, лишь кое-где слабый свет от ночников. Он схватил коробок и вытащил одну спичку. Поднес пламя к уголку одного из писем. Но рука дрогнула. В ночной тьме написанные знакомым почерком строки задвигались, голос Сары зазвучал в его ушах. Громко всхлипнув, он шепотом начал повторять строки из писем. Слова ожили и пришли в движение. Их буквы шевелились и извивались, словно эти знакомые ему слова, написанные благородным женственным почерком, умоляли его не сжигать их. Он много раз читал их и перечитывал. Многое знал наизусть. Сам себе, бывало, повторял. А сейчас хотел сжечь эти письма. Пальцы его ожгло. Спичка сгорела, и пламя дошло до пальцев. Он бросил ее на землю и зажег другую. Приблизил пламя к письмам, закрыл глаза и поджег их. Сначала загорелся край стопки писем, бумага почернела, сморщилась и съежилась. Пламя разгоралось. Оно пылало все ярче и с жадностью поглощало знакомые слова. Письма, сгорая, коробились и стонали. Все эти чувства, вся эта любовь, положенная на слова, на его глазах превращались в пепел и дым и исчезали.
