Постепенно враги оттеснили рыцарей до середины горы. Король снова предпринял контратаку. Кастильцев оставалось около восьми сотен, не больше, но они отчаянно врезались в неприятельскую пехоту. Мусульманский воин с расстояния в несколько шагов нацелил копье на дона Альфонсо. Но Алазар рубанул копейщика раньше, чем тот успел нанести удар. Юноша звонко рассмеялся.
– Не повезло ему, государь! – выкрикнул он посреди дикого грохота битвы. Но в следующее мгновение сам был ранен, выпал из седла и запутался ногой в стремени, и конь еще немного протащил его по земле.
Остальные рыцари продолжали атаку – гнали вниз по склону вражескую пехоту. Вокруг короля и его приближенных очистилось небольшое пространство.
Дон Альфонсо сошел с коня, все еще в каком-то беспамятстве, исступлении чувств. Подошел к Алазару, склонился над ним. Приподнял забрало, сам не зная зачем, снял с юного оруженосца шлем, тоже не понимая зачем, – он даже не был уверен, узнает ли его Алазар. Он подумал чуть ли не с упреком: как же это так? Ведь Алазар еще должен выбрать тысячу рыцарей, которых он, Альфонсо, намерен отпустить на волю без выкупа. Юноша тяжело дышал, его обычно матово-смуглое лицо покраснело и распухло. Несмотря на гримасу боли, оно казалось совсем детским посреди всей этой крови и грязи. Альфонсо склонился над ним еще ниже, он смотрел – и не видел, но потом опять увидел. И сказал голосом, сиплым от крика:
– Алазар, мой мальчик, верный мой Алазар!
Юноша с трудом поднял руку – Альфонсо не сообразил зачем, позже он подумал, что Алазар хотел вернуть ему перчатку, и пожалел, что в ту минуту был так недогадлив. Алазар пошевелил губами и, кажется, что-то произнес, но Альфонсо не был в том уверен. Кажется, он разобрал слова: «Скажи моему отцу…» – вернее, Альфонсо уже потом, задним числом, припоминал, что вроде бы слышал эти слова; на каком языке они были произнесены, Альфонсо тоже не мог бы сказать.
Но пока он стоял, глядя на Алазара, в сознании всплыла, впервые за этот день, мысль о Ракели – всплыла смутно, заглушаемая рокотом битвы. Одновременно всплыла и мысль о старом Манрике и о Нуньо Пересе – оба они убеждали его укрыться за стенами крепости, – а еще мысль о разбушевавшемся доне Родриге. Но долго размышлять времени не было. Заниматься Алазаром тоже не было времени – Альфонсо только перекрестил его напоследок.
Потому что снизу уже опять напирали неверные, их орды снова вздымали тучи пыли. Тупо, с угрюмой яростью смотрел дон Альфонсо на приближавшиеся полчища. Ужели им несть конца? Пятьсот раз по тысяче, утверждали лазутчики. Выходит, они не солгали.
– До сих пор мы имели дело с головным отрядом, а теперь, похоже, противник и впрямь на подходе, – отпустил злую шуточку архиепископ.
– Превосходно! – воскликнул Бертран. – Тем больше басурманских матерей и жен будут проливать горькие слезы.
– Назад, медленно отходим назад! – настаивали все прочие.
Бертран затянул одну из своих песен:
Вот так, обратив лицо к врагу, сдерживая приплясывающих коней, они медленно пятились выше по склону горы.
Битва превратилась в огромную непонятную сутолоку. Лишь когда они подошли к последнему, самому крутому участку подъема, рыцарям удалось на время отбиться от наседающего неприятеля, и здесь никто не мог зайти им в тыл. Они перевели дух, огляделись, пересчитывая, кто еще жив, а кого уже нет меж ними. Теперь в их отряде оставалось не больше двухсот воинов.
– Где дон Мартин? – спросил Альфонсо.
– Он ранен, – ответил Гарсеран. – И наверное, тяжело. Его хотят переправить за перевал, в дубовую рощу, а потом через овраг. И ты, государь, умоляю, тоже отступи, пока неверные не прознали о той дороге через овраг.
Речь шла о тайной тропе, которая начиналась сразу за перевалом и вела в дубовый лес и к переходу через северную часть оврага.
– Сперва отразим их следующую атаку, – решил дон Альфонсо, ибо враги опять подступили совсем близко и готовились к нападению. Обернувшись к Бертрану, король спросил: – Что с тобой, рыцарь Бертран? Ты ранен?
– Ничего, просто нескольких пальцев недосчитался, – ответил Бертран, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденнее. – Так что вряд ли смогу вернуть тебе перчатку в полной сохранности, – пошутил он.
И вот снова закипела круговерть схватки.
Здесь, у подножия перевала, бой превратился в череду отчаянных единоборств. Каждый рубился что было мочи, ожесточенно, в беспамятстве, никто уже не обращал внимания друг на друга.
