«И Альфонсо, нечестивый, – сообщает хронист Ибн Яхья, – отвел взор от сей страшной бойни и увидел белое знамя повелителя правоверных (да хранит его Аллах), и знамя это приближалось, и на нем были золотые письмена: „Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его“. Тогда сердце нечестивца преисполнилось великим страхом, и он обратился вспять и бежал. И бежали все присные его, и мусульмане преследовали их. Сам нечестивец ушел через перевал, но мусульмане перебили великое множество его собратьев и дотоле поражали своими копьями бедра бегущих, а мечами – их выи, покуда ярое оружие не пресытилось кровью неверных и покуда те не испили до дна горькую чашу смерти».
Достигнув перевала, Альфонсо в последний раз, на краткий миг, взглянул на равнину Арройос, поле своей великой битвы. Все было окутано тучами пыли, он сам был в пыли с головы до ног, как и его спутники, пыль насела на шлемы и доспехи. Завеса пыли была такой плотной, что даже заглушала яростный шум схватки – звон мечей, людские крики, конский топот и ржание, громовый зов труб. В сером мареве, порожденном жарой и вихрями пыли, даже зоркое око кастильского короля не могло разобрать, что происходит. Но Альфонсо знал: здесь, в пыли и воплях, погибает его слава, погибает Кастилия. Он не успел сказать себе это со всей ясностью или хотя бы ясно ощутить. Спутники повлекли его дальше, за собой.
Тем временем мусульмане разграбляли кастильский лагерь. Они захватили оружие, сокровища, военное снаряжение и разные другие припасы, и несколько сот благородных охотничьих соколов, и много церковной утвари, а вдобавок – парадные одежды, в которые собирались облечься рыцари Калатравы, когда будут праздновать победу. «Число христиан, уничтоженных правоверными, я точно назвать не могу, – замечает хронист. – Пересчитать их не смог бы никто. Мертвых христиан было столько, что одному лишь Аллаху, коему зачем-то угодно было их создать, ведомо их число».
С битвы при Заллаке, то есть сто двенадцать лет, не одерживали мусульмане такой решительной победы на полуострове. Ужас христиан был так велик, что даже у защитников Аларкоса дрогнуло сердце. Самая сильная кастильская крепость была сдана после нескольких дней осады. Победители же, дабы внушить еще больший страх, разрушили своими мощными боевыми машинами крепостные стены Аларкоса, как и жилища сего города, они все сровняли с землей, а землю посыпали солью.
Незадолго до сражения при Аларкосе отряд в восемьсот арагонских латников, посланный доном Педро, прибыл в Толедо. Начальник отряда велел доложить о себе королеве. Это был Гутьерре де Кастро.
Да, Кастро упросил дона Педро, чтобы тот послал его в Толедо первым. Бароны Кастро (так обосновывал он свои настойчивые требования) отличились при завоевании Толедо, о чем и по сей день свидетельствует их гордый кастильо, находящийся в сем городе; ныне он, Гутьерре, намерен участвовать в завоевании Кордовы и Севильи. Дон Педро не без колебаний, однако согласился удовлетворить просьбу своего могущественного вассала. И вот Гутьерре явился в Толедо с многочисленным, хорошо вооруженным отрядом и сразу же пошел засвидетельствовать свое почтение донье Леонор.
Она была радостно изумлена. С каким-то суеверным обожанием вспомнила она свою мудрую матушку, которая решила не отдавать Кастро его кастильо, чтобы тем сильнее его раздразнить и подстрекнуть. Донья Леонор встретила барона, сияя любезной улыбкой:
– Я очень рада, что из всех наших арагонских друзей ты, дон Гутьерре, первым прибыл в Толедо.
Дон Гутьерре стоял перед ней, облаченный в броню, в позе, предписанной стародавним обычаем: ноги широко расставлены, руки скрещены на рукояти меча. Кряжистый барон гордился тем, что вел свой род от готских князей: тем временем, как мусульмане заполонили полуостров, те сумели сохранить независимость, уйдя в горы Астурии и Кантабрии. Внешностью он и впрямь напоминал тамошних горцев: круглая голова на широченных плечах, седловидный нос, глубоко посаженные глаза. Стоя в описанной позе перед сидящей королевой, он смело смотрел ей в лицо сверху вниз, размышляя, какой смысл она вкладывала в свои слова.
– Я надеюсь, – продолжала донья Леонор, – ты удовлетворен решением, какое приняли оба короля, дабы уладить твой раздор с Кастилией.
Она подняла взгляд; оба они внимательно, почти неподобающе долго смотрели друг на друга. Наконец дон Гутьерре, старательно взвешивая каждое слово, произнес своим характерным, слегка квакающим выговором:
