На этот раз Иегуда, обычно хорошо владевший собой, был явно взволнован. Он принялся расхаживать по комнате туда-сюда. Затем, остановившись перед Эфраимом, заговорил с ним на еврейском языке:
– И однако, подумал ли ты о том, господин мой и учитель дон Эфраим, насколько менее надежной крепостью станет иудерия, если даст мне приют?
– Да не попустит Бог, чтобы мы в дни гонений замкнули врата наши пред человеком, содеявшим нам столько блага, – ответил Эфраим.
Иегуда, в душе которого боролись противоречивые чувства, спросил:
– Сие приглашение относится и к донье Ракели?
Эфраим, секунду поколебавшись, ответил:
– Да, оно относится и к твоей дочери. – Затем прибавил настойчиво: – Дело идет о твоей жизни, дон Иегуда. Ты умен, ты все понимаешь не хуже меня. Возможно, за твое спасение нам придется заплатить кровью – ты сам так сказал, и я не спорю с тобой. Но мы не сомневаемся, что подобная жертва угодна Богу. Ты и сам заплатил высокую цену, когда по доброй воле вернулся к нашей вере. И в эту минуту, прошу тебя, смири свою гордость. Позволь нам воздать тебе добром за добро.
– Вы смелые люди, готовые идти на жертвы, – молвил Иегуда, – и я испытываю немалый соблазн принять ваше предложение. Ибо в сердце моем поселился страх, я этого не отрицаю. Но есть что-то такое, что меня удерживает. Я мог бы ответить тебе и себе самому, что не желаю подвергать вас опасности, но истинная причина не в том. И не в моей гордыне тут дело, поверь мне на слово. Это нечто более глубокое. Видишь ли, напоследок сей король вынудил меня поставить мою печать рядом с его печатью – под тем дерзким письмом к халифу. И я в очередной раз убедился: моя судьба нерасторжимо сплетена с судьбой сего владыки сынов Эдома. Я вел крупную игру, слишком крупную, но не хочу бежать в день расплаты.
– Подумай хорошенько, – заклинал его Эфраим. – Найти убежище среди народа Божьего, к чьей вере ты вернулся, пожертвовав многим, – разве значит это уклониться от суда Адоная? Время не ждет, дон Иегуда. Может статься, завтра ты уже не успеешь покинуть этот дом. Уйдем сейчас, вместе. Ты возьмешь свою дочь и пойдешь со мной.
– Ты мужественный и добросердечный человек, дон Эфраим, – сказал Иегуда, – и я благодарен тебе, да приумножит Господь твои силы. Но сейчас я не способен на такое решение. Я знаю, время летит, минуты ускользают. Но я привык слушаться зова своего сердца, и сейчас я не могу уйти с тобой.
Эфраим молвил, глубоко опечаленный:
– Позже я еще пришлю за тобой гонца. И надеюсь, ты передумаешь и придешь к нам вместе с дочерью. Да склонит Всемогущий Господь сердце твое к правильному решению.
Иегуда же ответил, превозмогши себя:
– Пока ты не ушел, господин мой и учитель Эфраим, хочу попросить тебя об одном одолжении. Мой внук сокрыт в надежном убежище, но я не знаю, долго ли оно будет надежным. Я и сам не знаю в точности, где сейчас находится дитя. Единственный, кому это известно, – мой слуга Ибн Омар, ты его знаешь. Разыщи его, когда кругом будет поспокойнее. Ибн Омар человек здравомыслящий, ему известны мои намерения и моя воля, и он не замкнет перед тобою свои уста. Король, владыка сынов Эдома, хочет сделать своего сынишку, моего внука, графом Ольмедским. Позаботься о том, чтобы король не сумел найти мальчика. Позаботься о том, чтобы его не сделали мешумадом. Не рассказывай мальчику, кто его отец. Охрани его от Эдома и от веры сынов Эдомских.
– Я это исполню, дон Иегуда, – пообещал Эфраим. – А когда наступит пора, я скажу мальчику, что он Ибн Эзра. – Он повернулся, намереваясь уйти. – Да поможет тебе Господь, Иегуда, – сказал он. – Я дружески расположен к тебе. Если когда-нибудь между нами снова возникнет распря, вспомни об этом часе, и я о нем тоже вспомню. А если нам не суждено свидеться на сем свете, знай, что тысячи из твоего народа будут с благодарностью вспоминать тебя. Да будет мир с тобою, Иегуда.
– И с тобою да будет мир, Эфраим, – молвил Иегуда.
После ухода дона Эфраима Иегуда долго сидел неподвижно, чувствуя себя опустошенным. Он не жалел о том, что отклонил спасительное предложение, он был человеком храбрым. Но он много раз видел, как умирали люди, и представлял, каково это. Он знал: арабское слово, называющее смерть сокрушительницей всех вещей, не пустой звук, и не стыдился, что его охватывает дрожь при мысли о черной пустоте, куда ему предстоит низвергнуться.
С некоторым облегчением он подумал о том, что Эфраим не счел его ответ окончательным. Его одолевали всё новые сомнения. Разве не увлекает он к погибели собственную дочь? Он обязан спросить ее, прежде чем дать окончательный ответ. Он подчинится ее решению.
В скупых, неприкрашенных словах поведал он ей, что здесь, в Толедо, их ежечасно подстерегает смерть. Сказал и о том, что дон Эфраим предложил им убежище в иудерии.
