Ракель уже знала о поражении дона Альфонсо, но только теперь, из рассказа Иегуды, она поняла весь ужас случившегося. Ей сделалось страшно и за себя, и за отца, но еще сильнее сострадала она своему Альфонсо. Как сможет он, ее блистательный, лучезарный король, все чаяния которого устремлены к победе, как сможет он пережить крушение всех надежд? С грустной улыбкой она подумала: «Мой бедный, несчастный! Не судьба ему прогуляться со мной по моей Севилье». Перед ней, как наяву, встало его лицо – упрямое, разгневанное, исполненное неизбывной скорби. И все-таки втайне она ликовала: «Теперь он скоро, совсем скоро вернется в Галиану. Ведь он мне обещал. Он больше не будет закован в броню и железо, и слова мои проникнут в его грудь».
Когда Иегуда окончил свою речь, Ракель, ни секунды не колеблясь, ответила так:
– Я не смею уйти в иудерию, отец. Дон Альфонсо хотел, чтобы я ждала его в Галиане.
Иегуду ранило в самое сердце, что Ракель не помышляет ни о чем, кроме желания дона Альфонсо. Он сказал:
– Раз такова твоя воля, дочь моя, я тоже не стану переселяться в иудерию.
Но в его голосе не было привычной решимости. Он не спускал испытующего взгляда со спокойного лица дочери. В душе Иегуды не угасла надежда, что Ракель возразит: «Нет, нет, отец мой, я не хочу, чтобы ты погиб. Я хочу, чтобы ты жил. Я последую за тобой, каково бы ни было твое решение». Но она не сказала ничего, и он подумал с унынием: «Я сам отдал ее этому человеку. Я сам послал ее к нему. И я не смею жаловаться на то, что сейчас она скорее даст погибнуть мне, родному отцу, чем воспротивится желанию этого человека».
Внезапно лицо Ракели просветлело, и она попросила:
– Лучше ты, отец, перебирайся ко мне. Приходи жить в Галиану.
По лицу дочери, такому живому и искреннему, Иегуда сразу догадался, о чем она думала. Ракель понимала, какая опасность нависла над ними обоими, и все-таки продолжала считать Галиану надежным убежищем, иначе Альфонсо не повелел бы ей дожидаться его там. Он, Иегуда, знал – это безумие, пустые мечты. Он знал: она навлекает опасность на него, он на нее, ни один из них не в силах помочь другому. И все же утешительно было думать, что в страшный час они будут вместе. Иегуда не стал разрушать ее мечту.
Он согласился: сегодня же, как только стемнеет, они вместе уйдут в Галиану.
Он пригласил Мусу последовать за ними. Тот счел вполне естественным, что Ракель хочет остаться в Галиане, а Иегуда – быть вместе с дочерью. Что же касается его самого, то, пожалуй, нет особого смысла покидать насиженное место.
– Дозволь мне остаться здесь, с нашими книгами, – попросил он. – Негоже оставлять их без присмотра. Возможно, не мешало бы, – подумав, добавил он, и лицо его оживилось, – отправить две-три драгоценные рукописи в иудерию. Какое счастье, что Сэфер Хиллали уже там!
Поужинали в тот день рано. Потом Иегуда и Муса еще немного посидели вдвоем. Они пили вино, вели беседу. Отрадно было думать о долгих годах, что они провели вместе. Спокойно, как много повидавшие мужи, говорили они о нависшей над ними опасности. С тихой, почтительной усмешкой говорили они о смерти.
Муса, стоявший у своего пюпитра и чертивший круги и арабески, заметил:
– Нет, не несчастное расположение звезд повинно в том, что дон Альфонсо и все мы оказались в столь бедственном положении; все дело в его натуре, в его рыцарстве. Рыцарство и чума – два самых страшных бича, которыми Бог карает свои создания.
Иегуда не был бы Иегудой, если бы не сообщил другу, с какой теплотой отозвался дон Эфраим о его, Иегудиных, заслугах.
– Значит, евреи все-таки сообразили, – отметил он со сдержанной гордостью, – что я помогал им не из тщеславия, не ради богатства и почета.
Муса благодушно согласился с ним:
– Я это и сам видел. Я знаю, ты часто действовал, побуждаемый не только честолюбием, но и своим великодушным сердцем. – И по своему обыкновению, он пояснил самым дружеским и все же назидательным тоном: – Действия людей, учит нас Гиппократ, так же как их болезни, редко происходят от одной какой-то причины, вернее будет сказать, что у каждого отдельного действия – много корней.
Иегуда ответил с улыбкой:
– Ты не больно-то щедр на похвалы, друг мой Муса.
Беседа их сочилась по капле. Бывало, речи текли из уст рекою, но теперь чем ближе подходила минута прощания, тем реже падали слова. Когда Иегуда встал, собираясь уходить, друзья и вовсе обошлись без слов – только пожали друг другу руки.
Но вдруг Муса – неожиданно и неловко – обнял Иегуду. Такого с ним раньше не случалось. А когда Иегуда ушел, он еще долго стоял, не двигаясь с места, бессильно опустив руки, уставившись в одну точку на полу.
Проснувшись на другое утро в Галиане, Иегуда в первое мгновение ничего не мог понять. Через секунду ему стало ясно, где он и какая беда грозит этому дому. Но страха он больше не чувствовал, в душу снизошел великий покой – то приятие неизбежной судьбы, о котором так часто говорил ему Муса.
