– Неужели, мой высокочтимый отец и друг, ты воображаешь, что Бог посадил на кастильский престол королеву настолько бездарную, что она нуждается в подобных напоминаниях? Все, что было в моих силах, я уже сделала. Я не потребовала от альхамы ни единого воина для охраны городских стен, так что евреи могут использовать для самозащиты свой собственный отряд, причем немалый. Кстати, из разумной предосторожности я решила препоручить арагонцам охрану всех тех, кто находится под угрозой. Я и сама опасаюсь, что некоторые из кастильских рыцарей будут излишне снисходительны к смутьянам. Теперь ты удовлетворен, дон Родриг?
Каноник понимал, что гнев обывателей направлен прежде всего против дона Иегуды, и охотно спросил бы о нем. А еще охотнее он бы и сам сходил в кастильо, и не только из дружеского расположения к Иегуде – в нем крепло желание поговорить с премудрым Мусой об ужасных вещах, творившихся вокруг. Но разве не наложил он на себя епитимью за свою человечность и мягкотелость – свойства, проявлять которые никак не годилось в настоящее время? Разве не дал сам себе обета не ходить в кастильо? И беспокойство об Иегуде, быть может, всего-навсего предлог, чтобы опять навестить кастильо? Кто сумеет защитить себя лучше, чем хитроумный дон Иегуда? Да и как можно вообразить, чтобы кто-то из кастильцев покусился на жизнь и достояние члена коронного совета? Обнаруживать свои опасения за судьбу эскривано показалось Родригу особенно нелепым под пристальным взглядом доньи Леонор, взиравшей на него повелительно и чуть насмешливо. Он поблагодарил королеву за принятые ею разумные меры и удалился.
Дон Гутьерре де Кастро бдительно и усердно исполнял возложенную на него задачу. Прежде всего он проверил, как обстоит дело с крещеными арабами. Жили они в особых кварталах, неподалеку от своих трех церквей, в основном это был мелкий люд. Для разбушевавшейся черни они большого интереса не представляли, поживиться у них было нечем, поэтому их особенно и не трогали. Впрочем, поскольку стены и ворота арабских кварталов были недостаточно крепки, барон Кастро поставил для их защиты два отряда. Затем он проверил, насколько прочны стены и ворота иудерии. Они были и в самом деле крепкими, неуправляемой толпе вряд ли удалось бы прорваться внутрь. Тем не менее Кастро спросил парнаса, не выделить ли ему еще сколько-то воинов. Дон Эфраим вежливо отказался от этого предложения.
Еврейские кварталы за городскими стенами опустели, там осталось лишь несколько стариков и детей. Во многих опустевших домах расположились беженцы-христиане. Дома, где было чем поживиться, подверглись разграблению. В синагоге разбили и уничтожили все, что только могли. На алмеморе, возвышении, с которого по субботам читали Писание, какой-то шутник водрузил куклу – чучело старого еврея; барона Кастро это здорово рассмешило.
Здесь ему делать было нечего. Зато когда он стоял перед кастильо, возложенная на него, Гутьерре де Кастро, задача представлялась куда более сложной.
Он стоял там подолгу. И многие другие подолгу стояли там. Прорваться в иудерию они не могли, а попусту гоняться за какими-то бедолагами, оставшимися вне ее стен, было бы напрасной тратой времени. То ли дело обрушить свой священный кастильский гнев на пышный дом еврея, уж наверняка битком набитый сокровищами! Хорошо бы разнести до основания этот бесстыдно великолепный кастильо Ибн Эзра. Хорошо бы поймать обманщика и предателя, засевшего там, подобно черному пауку, и раздавить, растоптать его вместе с дочкой – ведьмой, околдовавшей короля. То-то было бы богоугодное дело! То-то была бы услада для сердца и души в сии печальные времена! Немудрено, что барон Кастро, когда бы ни проходил он мимо дома Иегуды, всегда видел толпу зевак и смутьянов, алчно поглядывавших на древние стены.
Мысли в голове Гутьерре де Кастро ворочались медленно, тяжело. Любопытно, этот еврей настолько обнаглел, что и сейчас живет в кастильо? Еврей, понятное дело, трус, однако он много мнит о себе, он чванится своим званием, и очень возможно, что он еще здесь. Дом этот принадлежит ему, барону Кастро. Ведь это кастильо де Кастро. Его предки сто лет назад отвоевали сей дом у мусульман. Так что и теперь кастильо принадлежит ему, Гутьерре де Кастро, так сказала и донья Леонор. Когда война заполыхает в полную мочь, пообещала она, тогда и еврея вышвырнут вон. Но вряд ли война может полыхнуть еще сильнее – кастильское войско потерпело страшное поражение, а виноват в этом, конечно же, злокозненный еврей. Как можно мириться с тем, что он знай себе отсиживается в кастильо! Подумать только, из-за одного этого негодяя и архипредателя нависла смертельная угроза над всеми другими евреями, над многими тысячами. Предположим, ему, Гутьерре де Кастро, на них наплевать, но, так или иначе, он взялся их охранять, и донья Леонор дала ему внятное указание: лучше пожертвовать одним, чем подвергать опасности многих жителей.
