Теперь ее правда наконец-то проникла в него. Теперь он понял то, что Ракель так долго и так безуспешно пыталась ему внушить, – понял, что такое ответственность и что такое вина. В руках у него была огромная власть – он злоупотребил ею. Он играл этой властью, играл бездумно, бессовестно, как мальчишка. Он сам обратил свое вино в уксус.
Образ Ракели подернулся дымкой.
– Не уходи, останься еще! – умолял он.
Но перед ним, в воздухе, не осталось ничего, что можно было бы удержать. Видение исчезло.
Альфонсо был совершенно разбит, он вдруг почувствовал голод. С трудом поднялся, побрел в дом. Распорядился, чтобы принесли чего-нибудь поесть. Сидел за тем самым столом, за которым они так часто завтракали вместе, сидел и ел. Тупо, бездумно, с волчьей жадностью. Не думал ни о чем, кроме насыщения.
Почувствовав, что силы вернулись, он встал. Спросил, где кормилица Саад. Хотел, чтобы она показала ему некоторые вещицы, оставшиеся после Ракели. Слуги замялись, смутились, потом наконец сказали: Саад убита. Он судорожно сглотнул слюну. Спросил, как все это произошло.
– До чего ж она ужасно кричала! – сказал Белардо. – А наша госпожа донья Ракель – та ни чуточки не испугалась. Стояла спокойно, с достоинством, как самая настоящая знатная дама.
Альфонсо обошел дом. Постоял перед изречением, начертанным куфическими письменами, которые он не умел читать, а Ракель ему однажды перевела: «Унция мира дороже, чем сто пудов побед». Пошел дальше. Открывал шкафы, сундуки. Прикасался к платьям Ракели. Вот это светлое платье было на ней в тот раз, когда они играли в шахматы. Вот в этом одеянии из тончайшей ткани – того и гляди разорвется от его прикосновения! – она была в тот день, когда псы стали ставить на нее лапы. Из сундука повеяло ароматом платьев, ароматом Ракели. Альфонсо захлопнул крышку. Он не чета Ланселоту.
Он нашел письма, которые она ему так и не отправила: «Ты готов жертвовать жизнью ради самых нелепых затей, как и подобает рыцарю. Это бессмысленно и восхитительно, за это я и люблю тебя». Он нашел рисунки, сделанные Беньямином. Рассматривал их долго и внимательно, заметил черты, которые ускользнули от его внимания в живой Ракели. И все же, все же этот Беньямин видел лишь частицу Ракели, подлинную Ракель смог увидеть один только он, Альфонсо, и только теперь, когда ее больше нет на земле.
На земле ее не было, но в мире она по-прежнему была. В нем, в Альфонсо, продолжало жить заветное обретенное знание, которое сегодня открыл ему тот молчаливый призрак. Родриг говорил ему, что такое вина и раскаяние, но то были только наставления, Альфонсо их слушал, но воспринял лишь разумом, а не чувством. И его собственный внутренний голос тоже не достучался до сердца. Лишь теперь, когда он увидел немой лик Ракели, в сердце у него запечатлелось, что это значит: ответственность, вина, раскаяние.
Он взял себя в руки. Помолился. То была кощунственная молитва – молитва к умершей. Он просил, чтобы Ракель являлась ему в решительные минуты: пусть ее красноречивое молчание подскажет, что надо делать и чего делать не надо.
Гутьерре де Кастро стоял перед королем, как предписывал обычай: ноги широко расставлены, руки скрещены на рукояти меча.
– Чем могу служить, государь? – спросил он своим чуточку квакающим голосом.
Альфонсо впился взором в широкое грубое лицо Кастро. Тот смотрел спокойно, не отводил глаз. Страха он не испытывал, это было ясно. Ярость короля уже улеглась, он сам не понимал, отчего с таким свирепым сладострастием мечтал увидеть, как этого человека вздернут. Он сказал:
– Тебе было поручено охранять население моей столицы Толедо. Почему ты этого не исполнил?
Кастро ответил холодно и дерзко:
– Народ пришел в волнение из-за проигранной тобою битвы, дон Альфонсо. В людях проснулась склонность к мятежу, жажда крови. Они хотели истребить виновных, а виновными они считали очень многих. Но в конце концов пострадало лишь малое число, убитых и сотни не наберется. Я мог с легким сердцем вернуть перчатку королеве. Надеюсь, она довольна и благодарна мне.
Дон Альфонсо сказал:
– Ты отправился в Галиану, предводительствуя каким-то гнусным сбродом, и убил моего эскривано и мать моего сына. – Он говорил жестко и прямо, однако очень спокойно.
Кастро ответил:
– Народ твой требовал покарать предателя. Того же хотела и церковь. Мой долг был защитить невинных. А тот человек был виновен.
Король ожидал, что Кастро сейчас доложит ему о распоряжении королевы, о ее тонком и коварном намеке. Но тот и не думал снимать с себя ответственность. Напротив, он продолжал:
– Скажу тебе без утайки: даже не будь он предателем, я бы его все равно прикончил. Я – Гутьерре де Кастро, и уже много лет минуло с тех пор, как я дал слово себе и всему испанскому рыцарству покарать обрезанного пса, изгадившего мой кастильо.
Король сказал:
– Несогласия между тобой и кастильской короной были улажены, вира за убийство твоего брата уплачена. Договор подписали и скрепили печатью, твои претензии удовлетворены.
