– Я не хочу вступать с тобой в препирательства, король Кастилии, – ответил Кастро. – Если ты считаешь, что вправе на меня пожаловаться, то жалуйся моему сеньору, королю Арагона, и пусть он – тот, кто не превосходит меня, – созовет суд, сделав судьями равных мне[149]. Позволь мне все же сказать тебе одно, как рыцарь рыцарю. Из-за тебя погиб мой брат, славный рыцарь, великий герой, стяжавший победы на поле брани и на турнирах. Ты это знаешь, ты уплатил мне за это деньги, и я согласился их принять, потому что сейчас священная война. Теперь получилось так, что я убил человека, который нанес мне жесточайшую обиду. И кто же этот человек? Всего-навсего твой банкир и старый еврей. Я думаю, ты не прогадаешь, если будешь считать, что мы с тобой честно расквитались.
Король ничего на это не сказал. Вместо того потребовал:
– Расскажи, как все это произошло.
Кастро ответил:
– Я не стал марать свой меч поганой кровью. Я ударил этого негодяя ножнами.
Альфонсо, пересилив себя, запинаясь на каждом слове, спросил:
– А как погибла она?
– Этого я тебе рассказать не могу, – ответил Кастро. – Я еще не успел отвести глаз от корчившегося на полу еврея, как они ее уже прикончили. – Он говорил равнодушно, и слова его походили на правду. С грубой откровенностью, почти добродушно Кастро продолжал: – Священная война в разгаре, и я удушил в сердце своем неприязнь, я приехал сюда, чтобы сражаться под твоими знаменами. Удовольствуйся тем, как оно есть, король Кастилии. У нас и других забот навалом. Негоже рыцарю тратить слова из-за какого-то выметенного мусора. Лучше позаботься о своем городе и его укреплениях.
Альфонсо с изумлением заметил, что наглость этого барона не вызвала в нем гнева. В самом деле, тот ни словом не упомянул о двусмысленном распоряжении доньи Леонор, он не стал перекладывать вину на плечи дамы, он принял на себя ответственность за все случившееся. «Надо же! Этот Кастро, что ни говори, рыцарь», – подумал Альфонсо.
Каноник дон Родриг, прежде бодрый и деятельный, теперь с неохотой, через силу занимался своими обязанностями, редко открывал книгу или что-то писал. Обычно же сидел в одиночестве, погруженный в унылые размышления.
Муса не часто составлял ему компанию. В Толедо было много больных и раненых. Неизменное спокойствие Мусы поневоле внушало доверие, и, несмотря на то что кому-то старый мусульманин казался подозрительным, многие прибегали к его прославленному искусству врача.
Родриг завидовал другу, который был непрестанно занят, а значит, мог отвлечься от мучительных дум. Его самого все сильней одолевали печальные размышления о тщетности всех дел и начинаний – это было что-то вроде паралича души.
Из Италии ему прислали одну книгу, которая, казалось, выражала его собственное отчаяние. Написана она была молодым прелатом Лотарио Конти и носила название «De conditione humana» («О плачевности человеческого положения»)[150]. Особенно сильное впечатление произвели на него следующие строки: «Сколь ничтожен ты, о человек! Сколь гнусно твое тело. Взгляни на растения и деревья. Они порождают цветы, листья, плоды. Горе тебе, ты порождаешь вшей, паразитов, червей. Те выделяют масло, вино, бальзам – ты выделяешь мочу, мерзкие слюни, дерьмо. Те насыщают воздух благоуханием – ты смердишь». Эти слова прочно засели в мозгу дона Родрига, они преследовали его даже во сне.
Он больше не жаждал тихого, блаженного экстаза, в котором прежде черпал утешение в минуты отчаяния. Та ревностная, абсолютная вера теперь казалась ему не благодатью, а дешевым самообманом, малодушным бегством от действительности.
Одно облегчение – иногда к канонику наведывался дон Беньямин. Молодой человек терпеливо продолжал свои труды в академии, невзирая на тяжелые и горестные обстоятельства, в которых жил он, как и другие обитатели Толедо. Каноника изумляла сила воли Беньямина, его посещения прогоняли томительную меланхолию.
Однажды он попросил своего ученика:
– Если воспоминание не слишком мучительно, расскажи мне, что делалось в Галиане, когда ты был там в последний раз, и о чем вы говорили.
Беньямин молчал. Молчал так долго, что дон Родриг уже думал, он не ответит. Но тут из уст молодого друга полились горячие похвалы Ракели: как прекрасна была она в тот последний день! Он не постеснялся рассказать, отчего Ракель не захотела укрыться за стенами иудерии. Только потому, что король повелел дожидаться его в Галиане! В его словах слышалась обида на то, что Ракель до последней минуты верила в своего рыцаря и возлюбленного, верила с такой преданностью и таким пылом.
