– Не смей защищать ее! – крикнул Альфонсо в бессмысленной ярости. – Не защищай Леонор! Не смей никого выгораживать, в том числе и себя! Ты тоже виноват, вы все виноваты. Виноваты, возможно, меньше меня, но все равно виноваты. И я вас накажу. Я вас покараю. Воображаете, я бессилен, если проиграл сражение? Нет, король здесь пока еще я. Я все расследую, я учиню суд и покараю вас со всей жестокостью! – Он вдруг прервал свою тираду, застонал, вконец обессилев, и сердито махнул рукой, приказывая Родригу удалиться.
Не прошло и часа, как Альфонсо приказал двигаться дальше. И здесь, на последнем участке марша, он по-прежнему командовал собственнолично, с большим вниманием и осторожностью. Только когда последний из его отрядов оказался внутри городских стен, он въехал в Толедо.
На коне поднялся он на гору, в замок. Прибежали слуги, камердинеры, испугались его вида, спросили, не хочет ли он привести себя в порядок, не нужно ли позвать врача. Он раздраженно отмахнулся, отдал строгий приказ никого не допускать к нему, в том числе и королеву.
Присел на свою кровать с балдахином, еще не сняв доспехов, потный, грязный, измученный болезнью. Так сидел он один, в неудобной позе, и все думал, думал. Он не находил в событиях ни малейшей разумной связи. Каким образом Иегуда, этот хитрый лис, издалека чуявший опасность, мог оказаться в Галиане? И почему оба они, отец и дочь, не укрылись за крепкими стенами иудерии, раз уж так ревностно держались за свою веру?
Ясно было одно: они мертвы, убиты. И убили их Леонор и барон Кастро – Леонор своим языком, а Кастро своей рукой. Он же, Альфонсо, даже не попрощался с Ракелью, уехал отчужденный, слепой, чем-то раздосадованный. А теперь Леонор убила ее. Получается, она вдобавок и сына у него украла, украла его Санчо, ведь теперь никто ему не скажет, куда девался младенец.
От гнева помутилось в голове. Он твердил себе: Леонор возненавидела его с того самого мгновения, как Бог послал ему Ракель. Это она подстрекала его начать войну, она хотела развязать себе руки, чтобы в его отсутствие убить Ракель. Все предостерегали его от злосчастной битвы, а Леонор – обычно так любившая поучать! – точно язык проглотила. Она прекрасно видела, что он сломя голову мчится навстречу поражению, но ей было все равно, лишь бы погубить соперницу. Это не Ракель – это Леонор ведьма. Она точная копия своей матери, внучка прабабки, кою сам Сатана уволок из церкви прямо в ад[148].
Он упивался своим гневом, упивался тем, что рана причиняет боль. Как был, в запыленных доспехах, немытый, не сменив повязки, он быстро зашагал по коридорам, ведущим на половину Леонор. Распугав придворных дам, ворвался в комнату жены.
Леонор сидела на возвышении, чистая, ухоженная, настоящая знатная дама. Она встала, пошла ему навстречу, не слишком быстро и не слишком медленно, с улыбкой на устах. Он остановил ее, предостерегающе вскинув руку, и, не дав поздороваться, сказал тихо, с угрозой в голосе:
– Вот я и вернулся. Вид мой не слишком приятен. И запах тоже. От меня разит войной, трудами, поражениями. И куртуазности во мне ни на грош. Однако сдается мне, что и ты, донья Леонор, моя королева, моя любовь, отступила от правил, предписанных куртуазией. – И вдруг сорвался на дикую, бессмысленную ругань: – Ты разбила мне жизнь! Все ты, проклятая! Ты не родила мне сына – тот, которого ты родила, был болен и хил и еще в твоей утробе отмечен печатью смерти. Женщина, которую я любил, родила мне сына, но ты ее сгубила. Отец той женщины был самый умный, самый верный из моих советников. Он ангельскими устами убеждал меня не торопиться, выждать момент, более подходящий для войны. Но ты упорно науськивала. Ты бросила мне в лицо «фу!» и «тьфу!», ты хотела издевками втравить меня в войну. А потом, столь бойкая на язык, почему-то промолчала, ни слова не возразила, зная о моем злосчастном плане. Ты видела – я спешу на битву, которая непременно кончится поражением. Ты вела себя так для того, чтобы убить мою возлюбленную, посланную мне самим Богом. Это ты меня погубила, меня и мою Кастилию. Вот ты стоишь передо мной, беленькая и чистенькая, по виду королева, но внутри – мерзость и запустение. Тебя, как и твою мать, гложет червь адской злобы, ты, погубительница!
Донья Леонор, конечно, предвидела, что Альфонсо будет разгневан. Но что он будет так бесноваться, изливать душу так бессмысленно и злобно, она не была готова. Пожалуй, он в состоянии схватить ее своими грязными ручищами, голыми, без перчаток, и свернуть ей шею. И все же у нее кровь взыграла в жилах оттого, что он так грубо и пошло грозил и ругался – настоящий виллан! Он был опасен – и именно таким он был ей люб.
Донья Леонор попятилась, потом легко взошла на возвышение, села и молвила спокойно и сдержанно, устремив на мужа испытующий взгляд своих больших зеленых глаз:
