Альфонсо, как предписывала куртуазия, подвел ее к креслу и сел напротив. С вежливым вниманием смотрел он в ее белое, красивое лицо. Она устремила на него испытующий, спокойный взгляд своих зеленых глаз. В ее супруге больше ничего не чувствовалось от прежней мальчишеской удали, которая так увлекала ее. Теперь на нее смотрело жесткое лицо зрелого мужчины, с резкими чертами, с глубокими морщинами – лицо мужчины, который изведал много боли и вряд ли побоится причинить боль другому. Но и к этому, новому Альфонсо она влеклась всем своим существом.
Леонор начала свою речь с того, что здесь, в Толедо, она больше ничем не способна ему помочь. Пожалуй, лучше ей, пока это еще возможно, вернуться в Бургос, чтобы самой позаботиться о дочерях и дождаться окончания войны. Оттуда ей удобнее будет вести переговоры с нерешительными королями Леона и Наварры.
Альфонсо за это время многому научился. Он видел ее насквозь, ее душа простиралась перед ним, словно поле, на котором ему предстоит дать сражение. Он мог бы сообщить ей в ее собственных выражениях все, что она втайне думает и на что рассчитывает. Она определенно убеждена в том, что имела полное право устранить соперницу – для пользы супруга и для пользы государства, и он должен это осознать и проникнуться к ней благодарностью. Она молода, она прекрасна, и он примет ее обратно на ложе, и, с Божьей помощью, она еще родит ему наследника. Разумеется, Леонор так думает. Она только и ждет, чтобы он попросил ее остаться. Но она просчиталась. И даже верь он в то, что она родит ему сына, и будь это столь же непреложно, как «аминь» в церкви, он ни за что больше не прикоснется к убийце своей Ракели.
Она сидела перед ним, сидела гордо выпрямившись и все же с царственной небрежностью. Сидела и ждала.
– Я рад твоему решению, донья Леонор, – ответил он, и на его тонких губах заиграла вежливая улыбка. – Ты сослужишь мне и всему христианскому миру великую службу, если возвратишься в Бургос и приложишь все свои таланты, дабы увенчались успехом переговоры с трусливыми королями, предающими нашу веру. Вдобавок мне отрадно знать, что наши дочери будут под твоей опекой. Я распоряжусь, чтобы тебя сопровождал сильный отряд.
Леонор внимательно слушала, взвешивала. Похоже, его страсть к еврейке утихла. Если сейчас его речи так холодны и даже насмешливы, то, вероятно, всего лишь потому, что он вообразил: так велит ему рыцарский долг по отношению к умершей. Леонор считала себя достаточно сильной, чтобы побороться за него с мертвой возлюбленной.
– Если я верно слышала, ты не сделал попытки удержать барона Кастро, – отметила она.
В глазах Альфонсо засветились опасные всполохи. Дерзка же она, однако, коли снова заводит разговор о Кастро! И все-таки он сдержался.
– Ты слышала верно, – ответил он. – Мне и в голову не приходило уламывать человека, который покидает меня в минуту опасности.
Леонор отвечала ему, с виду так же равнодушно:
– Сдается мне, дон Альфонсо, ты чересчур строг к этому рыцарю. Его маркграфству в самом деле угрожает эмир Валенсии. Я обещала ему награду, но ты заставил его долго ждать. У него были основания думать, что его не ценят в должной мере.
Альфонсо побледнел как полотно, на исхудалом лице сильней выступили скулы. Однако ему удалось сохранить маску учтивости.
– С помощью Божией, – произнес он, – я сумею защитить Толедо и без Кастро.
– Дело не в том, – возразила Леонор, – и ты сам это хорошо понимаешь. Необходимо воспрепятствовать тому, чтобы он, подобно нашим свойственникам из Леона и Наварры, вступил в переговоры с басурманами. Глядишь, он и вовсе перейдет на их сторону, как сделал Сид Кампеадор, когда твой прадед Альфонсо скупо вознаградил его заслуги. Мы ущемляем самолюбие Кастро не в первый раз, а он не забывает обид. Если мы сами подтолкнем его в объятия нехристей, это никому не принесет пользы. Не лучше ли отдать ему кастильо, дон Альфонсо?
И снова, с ехидным торжеством, Альфонсо почувствовал, что творится в ее душе. Ракель ведь умерла, зато она, Леонор, жива и стоит перед ним, холодная, величавая и все же соблазнительная; она надеется, что он отречется от мертвой, и тогда все вернется на круги своя. Но она обманулась, дочь королевы Эллинор обманулась. Ракель жива.
– Неужели ты, донья Леонор, – возразил он, – и в самом деле требуешь, чтобы я наградил предателя, который бросает меня в беде? Я покупаю себе наемников, но не рыцарей. В довершение всего мне кажется неразумным восстанавливать против себя толедских евреев в сей трудный час; они были бы недовольны, окажи я такой почет убийце лучшего среди них. Моя королева Леонор, с присущим ей государственным умом, конечно же, это понимает. – В его звучном голосе была чуть заметная издевка. Но этот едва различимый язвительный тон заставил донью Леонор сбросить маску сдержанности.
– Я обещала барону его кастильо, – резко ответила она. – Ты хочешь выставить меня обманщицей? Хочешь посрамить свою королеву, лишь бы подольститься к евреям?
