Тем временем дон Альфонсо распорядился доставить в Галиану своих собак, здоровенных псов, которые очень не нравились Ракели. А он любил с ними возиться, даже во время трапезы заставлял их «служить», а потом кидал в пасть по куску мяса. Это сердило Ракель, для которой трапеза была спокойным, правильным ритуалом. Видя ее недовольство, Альфонсо минуту-другую вел себя чинно, но потом снова принимался поддразнивать собак. Иногда любовники играли в шахматы. Ракель играла хорошо, с полным вниманием, она подолгу обдумывала каждый ход. А у него иссякало терпение, и он просил ее ходить поскорее. Она с удивлением вскидывала на него глаза: в мусульманских странах считалось неучтивым торопить противника. Как-то раз он поспешил, сделал опрометчивый ход и уже собирался взять его назад. Ракель очень удивилась, потому что усвоила правило: игрок, прикоснувшийся к фигуре, обязан ею ходить. Она, как могла ласково, объяснила ему это.
– А у нас по-другому, – ответил он и взял свой ход обратно.
До конца партии она молчала и прилагала все усилия, чтобы Альфонсо ее обыграл.
И на рыбалку они тоже ходили. И просто так катались на лодке по реке Тахо. За всеми этими занятиями Ракель просила его не забывать поправлять ее ошибки, когда говорила по-латыни или по-кастильски. В свою очередь, она старалась выправлять его ломаный арабский. Альфонсо все схватывал без труда, однако не придавал значения таким пустякам, как грамматические ошибки.
В Галиане были песочные часы, были и водяные часы, и солнечные. Но Ракель на них даже не смотрела. Какое сейчас время дня, она узнавала по цветам. Ширазские розы, к примеру, раскрывались в полдень, тюльпаны из Коньи открывали свой венчик только под вечер. Был там и жасмин – он лучше всего благоухал ближе к полуночи.
Однако настало утро, когда дон Гарсеран все-таки пробился к королю. И объявил:
– Мой отец здесь.
Широкий гладкий лоб дона Альфонсо прорезали морщины, не предвещавшие ничего хорошего.
– Не хочу я никого видеть! – крикнул он. – Не хочу!
Гарсеран минуту помолчал. Затем ответил:
– Мой отец, твой первый министр, велел тебе передать, что важных вестей у него накопилось не меньше, чем седых волос на голове.
Альфонсо, в своих домашних туфлях, расхаживал по комнате взад-вперед. Гарсеран смотрел на друга-короля почти с состраданием. Наконец Альфонсо раздраженно сказал:
– Пусть твой отец немного подождет. Я приму его.
Дон Манрике ни словом не упрекнул короля, он докладывал с такой невозмутимостью, словно они виделись только вчера. Магистр Калатравы требует аудиенции по особо важному делу. Епископ Куэнкский приехал в Толедо и хочет лично передать королю прошение от имени граждан своего города. Того же самого желают выборные представители от городов Логроньо и Вильянуэва. Люди беспокоятся оттого, что король никого не принимает.
Альфонсо разозлился:
– А я, значит, обязан сидеть и дожидаться, кому там еще взбредет в голову допекать меня наглыми просьбами? И двух месяцев не прошло, как я пожаловал епископу Куэнки тысячу мараведи. Мне тошно смотреть на его постную жадную рожу.
Дон Манрике сделал вид, будто ничего не слышал, и продолжал:
– Вильянуэвцы спрашивают, будут ли выполнены данные им обещания. Привилегии, пожалованные Логроньо, надо скрепить твоей подписью. Дело Лопе де Аро мы уже давным-давно обещали решить. Магистр хочет заручиться твоим согласием, чтобы усилить крепостные сооружения Калатравы. Жители твоего города Куэнки все еще томятся в темнице у барона Кастро.
Альфонсо отвечал ему угрюмо, но уже спокойнее:
– Мне тоже пришлось долго ждать. Ты ведь и сам знаешь, дон Манрике. – Неожиданно он заключил: – Ладно, завтра буду в Толедо.
Он пошел к Ракели. Неловко и грубо, потому что ему самому было досадно и больно, объявил ей:
– Завтра я уезжаю в Толедо.
Лицо Ракели стало смертельно бледным.
– Завтра? – переспросила она, как бы не понимая.
– Но не надолго, – поспешил он успокоить ее, – на третий день опять буду здесь.
– На третий день, – повторила она, и голос ее опять звучал жалко и растерянно, будто она все еще не могла взять в толк.
– Подожди, не уходи, – попросила она. Затем еще и еще раз: – Не уходи.
Он ускакал на рассвете, и Ракель осталась одна.
Утро тянулось невыносимо долго, а ведь наступит еще одно утро и еще одно, и только тогда он вернется.
Она вышла в сад, вышла на берег Тахо, вернулась во дворец, опять вышла в сад; она смотрела вдаль, на мрачный город Толедо, а розы Шираза все не раскрывались, и полдень все не наступал. Но когда розы раскрыли лепестки, часы стали тянуться еще томительней. После полудня стояла страшная жара, Ракель прилегла в своей прохладной комнате и думала: неужели никогда не наступит вечер? Она снова вышла в сад, но венчики тюльпанов еще не раскрылись, а тени если и стали длиннее, то самую чуточку. Наконец землю окутала тьма, но ожидание стало еще мучительней.
