По ночам он сгорал от страсти. Какие там чертежи новых укреплений Калатравы! Какое там разбирательство с епископом Куэнкским! Вместо того в голову лезли арабские стихи, которые читала ему Ракель, и он старался припомнить все стихотворение, но, несмотря на отменную память, отдельные слова и рифмы улетучивались, и это его сердило. Он ясно видел губы Ракели – вот они шевелятся, произнося стихи, только он не может ничего разобрать, но она так хочет помочь ему, она раскрывает объятия, она ждет его! Альфонсо бросало в жар, разгоряченная кровь бешено стучала в висках, он больше не мог лежать, он вскакивал с постели.
Наконец эти нескончаемые три дня прошли, и он снова был в Галиане, и обоих переполняло прежнее безмерное ликование, и сердца их так и рвались из груди, хотели взвиться под самые небеса.
Она повиновалась любому его желанию, но Альфонсо не так-то легко было насытить. Было все: прикосновения, поцелуи, объятия, слияния, – но этого ему было мало. Он жаждал ее все сильнее и сходил с ума оттого, что утолить эту жажду ничто не в силах.
Он был с нею одно целое, он чувствовал, что связан с ней теснее, чем с самим собой. Ей он мог доверить то, в чем не признавался еще никому, даже самому себе, – то были гордые, ребячливые, королевские, нелепые признания. Иногда он думал, что уже раскрыл перед ней самое сокровенное, но рядом с Ракелью вдруг обнаруживал, что за этим таилось что-то еще более глубокое, что-то, чего он раньше не понимал. Ему нравилось, когда Ракель что-нибудь отвечала на такие признания. Она всегда отвечала что-нибудь неожиданное, но он мгновенно улавливал, что она хотела сказать. Но и когда она молчала, ему было хорошо. Кто еще, кроме нее, умел так красноречиво молчать, соглашаться, возражать, радоваться, печалиться, укорять?
И снова для них не существовало времени, не было ни вчера, ни завтра, одно только блаженное сегодня.
И вдруг Ракель одним ударом разрушила эту блаженную вечность.
– Сегодня вечером, – объявила она, – я должна пойти к отцу в Толедо.
Альфонсо смотрел на нее в полной растерянности. Она что, сумасшедшая? Или это он сошел с ума? Да как она могла сказать такое! Наверное, он ослышался. Он переспросил, запинаясь. Она настаивала на своем:
– Сегодня вечером я должна пойти к отцу. Вернусь в воскресенье утром.
Ярость закипела в нем.
– Ты меня не любишь! – возмутился он. – Мы еще не успели толком узнать друг друга, а тебя уже тянет куда-то прочь. Это смертельная обида. Ты меня не любишь!
С его губ срывались все более горькие, все более жестокие слова. А она думала: «Он ужасно одинок, этот гордый король. Кроме меня, у него никого нет. У меня есть он, и у меня есть отец».
Да, Ракель поняла, насколько она богаче Альфонсо, но этот тайный триумф не заглушил в ней острой, почти физической боли от предстоящей разлуки. Ведь она проведет вдали от возлюбленного сегодняшний вечер и ночь, и еще долгий-долгий день, и долгую-долгую ночь.
Дон Иегуда грустил без Ракели еще сильнее, чем ожидал. Временами он испытывал жгучую ревность к дону Альфонсо. А временами воображал себе, как этому злодею взбредет в голову новая дурь, и он с позором отошлет Ракель назад, в отцовский дом, и какой жалкой и потерянной будет выглядеть бедная доченька.
Беспокоился он и за Алазара. Двусмысленное положение Ракели, блистательный позор, выпавший на долю сестры и отца, все сильнее омрачали жизнь юноши в замке. Но он не обращался к отцу за советом, как тот ожидал с боязнью и надеждой. Напротив, Алазар замкнулся в себе, дома он показывался все реже и в эти редкие посещения был молчалив и невесел.
Наступила первая суббота после отъезда Ракели.
Иегуда с юности, еще со времен Севильи, привык почитать субботу великим, святым днем. Этот седьмой день, день отдохновения, Бог даровал народу своему, дабы Израиль даже в годины бед почувствовал себя хоть на день свободным, вознесенным превыше всех прочих народов. Празднуя субботу, Иегуда, обычно такой деятельный, отрешался от всех дел и радовался, что его народ и сам он избраны Богом.
Вопреки здравому смыслу он надеялся, что Ракель придет домой уже в первую субботу. И хоть она не явилась, рассудок его одержал верх над разочарованием. Во вторую субботу ни рассудок, ни усилия воли не могли заглушить всепожирающей печали. Он вымышлял себе сотни обыденных причин, которые могли задержать Ракель. Но сердце по-прежнему щемило от бесплодных размышлений: «Что с моей дочерью? Почему дитя мое оставило меня?»
Потом в Толедо приехал Альфонсо. Иегуде, предположим, очень хотелось его увидеть, да и предлогов было хоть отбавляй – столько неотложных дел. Но он побоялся, что не справится с собой, со своим сердцем, и не пошел к Альфонсо. Он ждал, что Альфонсо сам его позовет, ждал день, ждал второй день и третий, и радовался, что король так и не прислал за ним, и был в бешенстве, когда король покинул Толедо, так и не повидав его.
