Тягостная ночь сменилась непроглядно серым утром, потом серый свет превратился в молочно-белый, просочился сквозь занавеси. Ракель встала. Медленно, лишь бы как-то убить время, приняла ванну, велела умастить себя благовониями, оделась. Принесли завтрак, но отборные фрукты казались ей в то утро несочными, а изысканные сласти – несладкими. Перед глазами у нее витал образ отсутствующего Альфонсо. Король не придавал значения ритуалу трапезы – и ел, и пил он быстро и жадно. А сейчас Ракель разговаривала с его бесплотным призраком, шептала ему слова любви, восхищалась его худощавым мужественным лицом, светлыми рыжеватыми волосами, некрупными острыми зубами. Ее руки скользили по его бокам, животу, бедрам, ее губы нашептывали бесстыдные слова, какие она никогда не решилась бы вымолвить наяву, будь он действительно рядом, а сейчас, одна, краснела и смеялась.
Она сама себе рассказывала сказки. Там были великаны и страшилища, готовые сокрушить все кругом, обглодать и высосать косточки своих врагов. Уста их изрыгали почти те же фразы, какие она слышала от Альфонсо, однако слегка искаженные, преувеличенные до чудовищной бессмыслицы. Один из этих хищников был Альфонсо, но она не могла угадать, который именно. Впрочем, на самом деле это был не он, это был одетый в чужую личину, заколдованный Альфонсо, и он дожидался возлюбленной, которая бы его спасла, вернула ему настоящий облик. И она его обязательно спасет.
Она вспомнила тот первый разговор в Бургосе и как она обмолвилась, что ей не нравится мрачный замок. И как его султанша, донья Леонор, окинула ее благосклонно-холодным оценивающим взглядом. Ракели сделалось не по себе, и она поспешила выбросить из головы неприятное воспоминание.
Она написала Альфонсо письмо, но не затем, чтобы он когда-нибудь прочел его. Просто ей самой нужно было выразить, как сильно она его любит и за что. Она вложила в эти строки все силы своей души: «Ты великолепен, ты величайший рыцарь и герой Испании, ты готов жертвовать жизнью ради самых нелепых затей, как и подобает рыцарю. Это бессмысленно и восхитительно, за это я и люблю тебя. Любимый мой, нетерпеливый, воинственный, ты порывист, скор и горяч, как вольный орел, и мне хочется иметь твой плод во чреве моем». Перечитывая это письмо, она в знак согласия сама себе кивала, и лицо ее было серьезным и страстным.
Когда-то, чтобы познакомиться с языком франков, она прочитала книжечку стихов на их языке. Одно из стихотворений особенно тронуло ее. Теперь она разыскала тот сборник и выучила стихи наизусть: «И сказала дама: „Любой обет готова я исполнить для тебя, мой друг, желанный моему сердцу, mon ami et mon vrai désir“. И сказал рыцарь: „Чем заслужил я, госпожа, что ты так меня полюбила?“ И сказала дама: „Тем, что ты таков, о каком я мечтала, mon ami et mon vrai désir“»[78].
Ракель пошла прогуляться по парку. Садовник Белардо собирал персики, и она попросила его оставить на ветках хоть несколько плодов, чтобы дерево не горевало об утрате; так было принято в ее родной Севилье. Белардо сейчас же отошел от дерева, но в этой уступчивости ей померещилась неприязнь.
Сидя на берегу Тахо, она смотрела на башни Толедо и мечтала. Вспомнила, какой красивый был Альфонсо в серебряных доспехах. Она подарит ему доспехи нового образца, такие, какие наловчился делать кордовский оружейник Абдулла: пластинчатые доспехи из синеватой вороненой стали, скрепленные шарнирами. Новые доспехи очень красивые, и они надежней, чем кольчуги христиан. Надо сказать отцу: пусть закажет такие доспехи!
И тут она вспомнила – она же обещала отцу, что будет являться в кастильо Ибн Эзра в канун субботы, будет проводить с отцом весь праздничный день. Он ничего от нее не требовал, она сама предложила, а теперь, надо же, совершенно выпустила из памяти! Ее ошеломило, как быстро отец перестал занимать главное место в ее жизни.
В эту пятницу она обязательно пойдет к отцу. Ах нет, в пятницу как раз вернется Альфонсо. Но уж на следующей неделе Ракель во что бы то ни стало навестит отца, и ничто ее не удержит.
В Толедо никто из советников короля не упрекнул его ни единым словом, никто даже удивления не обнаружил. Альфонсо, конечно, чувствовал, что они недовольны. Но это его мало заботило. Ему неловко было бы взглянуть в глаза одному-единственному человеку – Иегуде. Но тот почему-то не явился с докладом.
Весь день Альфонсо проводил в делах: непрерывные совещания, приемы, чтение разных актов и прошений. Он с кем-то говорил, с кем-то спорил, взвешивал доводы за и против, что-то решал, что-то подписывал. Он старался видеть людей и события с надлежащей ясностью, но чаровство Галианы то и дело замутняло его взор, и тем временем, как он работал, беседовал, подписывал, ему невольно думалось: «Любопытно, что она сейчас делает? И где она в эту минуту – на мирадоре[79] или в патио? А платье на ней какое? То, зеленое?»
