Ракель ничего не ответила. Она простила своему Альфонсо, что в символе иудейской веры он увидел всего-навсего амулет. Разве он, склоняющий колена пред идолами трех богов, мог понять единого, нераздельного, незримого Бога Израилева? Он только рыцарь, только солдат; ему неведом благоговейный трепет перед Всевышним, в этом она давно уже убедилась. Но, как ни странно, это не принижало Альфонсо в ее глазах. Его геройство – пускай безбожное, пускай погибельное – все-таки согревало ей сердце.
Альфонсо, в свой черед, пытался как-то разобраться в том, о чем до сих пор имел лишь смутное понятие. Возможно, существование, какое он ведет в Галиане, недостойно рыцаря. Возможно, он изменил королевскому долгу. Что ж, за свое счастье он готов заплатить подобной изменой. Быть с Ракелью – в этом и заключался смысл его жизни. Он страдал, если ее не было с ним хоть несколько минут. Он никогда не сможет расстаться с нею, он это чувствовал, он знал. И это было ужасно, и это было блаженством.
Ракель тоже была очень счастлива. Она жила здесь не ради какой-то миссии или посланничества. Она жила здесь потому, что сама этого хотела, жила потому, что здесь было ее счастье. И этого Альфонсо, христианина, рыцаря, варвара, она любила таким, каков он есть. Он был король и подчинялся одному-единственному закону – своему внутреннему голосу. И этот внутренний, истинно королевский голос всегда оказывался прав – даже если повелевал ослепить воина, задремавшего на своем посту, или сровнять с землей неприятельский город и посыпать ту землю солью.
С ним и за него она гордилась даже такими вещами, над которыми прежде готова была смеяться. Он рассказывал ей о буйных, неукротимых готских и норманнских королях – своих дедах и прадедах, и она восхищалась вместе с ним. Он расхваливал грубую выразительность своей низменной кастильской латыни, и она прилагала все силы, чтобы освоить это наречие.
Он радовался, как мальчишка, когда она использовала слова и обороты его солдатского кастильского жаргона. В знак благодарности он накидывал себе на плечи арабский плащ, когда Ракель, сидя у фонтана, рассказывала сказки. Но когда она попросила его об одном одолжении: пусть он сбреет бороду! ей так хочется увидеть его голые щеки! – он резко отказал.
– Так делают только фигляры, скоморохи, – возмутился он.
Она не обиделась, только рассмеялась. Между ними не было отчуждения, они снова были единое целое, как и в первые блаженные дни.
Но вот наступила пятница, и Ракель опять собралась к отцу. На этот раз Альфонсо не пытался ее удержать, он только сидел насупившись, как обиженный ребенок.
Ракель рассталась с возлюбленным так же неохотно, как в первый раз. Но уже на полпути к кастильо Ибн Эзра она ощутила, что ей очень хочется увидеть отца, хочется, чтобы отец помог ей, укрепил ее силы.
Близ него она и впрямь почувствовала себя сильнее. В Галиане она была словно бы и не она, она была лишь частью Альфонсо; она восторгалась цельной натурой короля и считала себя ниже его из-за своей душевной раздвоенности. А в присутствии отца она поняла: ее раздвоенность – это тоже добродетель, и это счастье, пускай сомнительное.
Альфонсо на этот раз решил не ездить в Толедо, чтобы не видеть немой укоризны на лицах своих советников. Если терпеть мучения разлуки, так лучше уж здесь, в Галиане.
Но оттого что Ракели с ним не было, убранство дома опять показалось ему чуждым. Мягкие подушки, пестрые завитки орнаментов, журчание фонтанов – все приводило его в подавленное настроение.
Он постоял, разглядывая одну из надписей на еврейском языке. Память в точности сохранила слова, которые перевела ему Ракель. В этих стихах еврейский Бог обещал своему избранному народу, что одарит его вечной милостью и вознесет превыше всех прочих народов. Альфонсо сжигала тоска по Ракели, но все-таки сейчас, размышляя над наглостью и высокомерием сей надписи, он решил: здесь что-то нечисто, иначе отчего бы я так страдал по ней. Все дело в том, что, с попущения Божьего, диавол нередко избирает евреев своим орудием. «Как змея за пазухой, как тлеющий уголь в рукаве» – вдруг вспомнилось ему. Наверное, Ракель тоже ведьма помимо ее собственной воли. Да, ведьма, бесовка, а он – одержимый.
Он вышел в сад, бросился на траву под деревом. Подозвал к себе садовника Белардо, чтобы поболтать. И напрямик спросил его:
– А что ты, собственно, думаешь о моем здешнем житье-бытье?
На круглом мясистом лице Белардо отразилось придурковатое изумление.
– Что я обо всем этом думаю, государь, – ответил он наконец, – вслух сказать негоже, мне даже думать о том негоже.
– Да не тяни, говори поскорей, – нетерпеливо приказал Альфонсо.
– Раз ты велишь мне говорить, я скажу так: только герою из героев приличествует грешить так неприлично.
– Валяй дальше! – потребовал Альфонсо.
– И как не пожалеть, что по сей причине, – уже доверительнее продолжал садовник, – нам всем, да и тебе, государь, суждено лишиться лучших радостей сердца, лучшей мечты нашей жизни.
– Выкладывай все, не стесняйся, – ободрил его король.
