Рабби Товии нелегко давалась такая покорность, оттого что по натуре он был вспыльчив. Были и такие евреи, которые изливали свою ненависть к преследователям в бранных виршах, где говорилось о «бродягах и шакалах», об их «болтающихся на кресте идолах», о «помойной воде крещения». Безмерны были их сетования, неистовым воплем звучали их мольбы о возмездии. «Боже правый, – надрывались они, – не забудь о пролитой крови! Не допусти, чтобы кровь сия впиталась в землю! Сотвори над супостатами моими суд, возвещенный устами Твоих пророков! И пусть десница Твоя ввергнет врагов моих в долину Иосафата!» Эти стихотворцы обращали сетования свои против самого Господа: «Кто же Ты, Всевышний и Бог ли Ты, если не подашь голоса Твоего? Как можешь Ты дальше сносить поношения и похвальбы Эдома? Язычники вломились в храм Твой, а Ты безмолвствуешь! Исав глумится над детьми твоими, а Ты молчишь! Восстань, яви лицо свое, возвысь голос свой, о Ты, безгласнейший из всех безгласных!»
Когда рабби Товия читал подобные вирши, в сердце у него тоже вскипала ярость, в чем он, однако, тут же раскаивался. «Как смеет глина вопрошать горшечника: „Что ты творишь?“» – укорял он себя и еще усерднее предавался покаянию.
Верующие считали его настоящим пророком. И действительно, когда он сидел в одиночестве, весь уйдя в чтение Великой Книги, перед его внутренним взором вставали самые поразительные картины и он обретал дар облечь в слова то, что ему привиделось. Он зрел праведников, сидящих в Эдемском саду, осиянных светом Божиим, он зрел нечестивцев, горящих в геенне огненной, и вопрошал их, что они содеяли, и те, что горели в пятом, ужаснейшем из всех кругов ада, отвечали: «Сия кара постигла нас оттого, что в земной жизни мы отреклись от Адоная и преклонились перед Распятым», и они рассказывали Товии, что осуждены гореть целых двенадцать месяцев, пока души их не уничтожатся, подобно телам, и тогда ад изрыгнет их пепел, а ветер усыплет тем пеплом землю под стопами праведников. В полночь ему мнилось, что он находится в синагоге и что там собрались умершие за последние семь лет, а среди них виднелись смутные тени тех, кто умрет в течение будущего года. И пока он, с закрытыми глазами, сидел над священными книгами, внутреннему взору представали улицы города Парижа и улицы города Толедо, и он различал знакомых ему людей, и видел, что те не отбрасывают тени, и знал: им уготован близкий ужасный конец. Среди этих призраков, лишенных тени, Товия не без удовлетворения видел Иегуду ибн Эзру, мешумада, пославшего дочь свою вершить блуд с языческим королем.
Новые худые вести пришли тем временем от франкских евреев. Как и предчувствовал рабби Товия, многие графы и владетельные сеньоры, по примеру своего короля, до нитки обобрали евреев, живших в их владениях, а потом изгнали их. Рабби выслушал посланца, прочитал письмо – и отправился к парнасу Эфраиму.
Надо заметить, самому дону Эфраиму многое во взглядах господина и учителя нашего Товии казалось сомнительным и чуждым, и все же он против воли поддался влиянию, исходившему от бледного седовласого человека, сжигаемого каким-то непонятным внутренним огнем. И когда тот, вопреки своему обыкновению, сам явился к нему, Эфраим с опаской и нетерпением ждал, что же скажет ему рабби.
И рабби Товия обычным своим тихим, невыразительным голосом поведал ему, что намерен покинуть Толедо и вернуться к франкским евреям. Грозящие им опасности все более сгущаются, и ему не верится, что община Толедо способна помочь в этой беде. Оставаться во Франции дольше нельзя, и так как сфарадская граница закрыта для беженцев, рабби собирается повести их в Германию, откуда пришли когда-то их отцы.
В душе Эфраима боролись самые противоречивые мысли и чувства. Число просителей, взывавших о помощи, все возрастало, и для альхамы было бы неплохо избавиться от подобных гостей, ведь от них исходила тем бо`льшая опасность, чем больше их прибывало в Толедо. Но будущее, ожидавшее беглецов в немецких землях, было крайне туманно. Император Фридрих, пожалуй, разрешит им переселение, но не следует забывать, что до сих пор евреи нигде не подвергались таким гонениям, как в Германии. Сам же император отправился в поход на Восток, а одного имени Фридриха вряд ли будет достаточно, чтобы защитить евреев. Рабби Товия понимал все это не хуже Эфраима. Но сжигавшее его религиозное рвение было столь сильным, что он не страшился, а с радостью готов был повести своих собратьев на муки и испытания. Возможно, ему, Эфраиму, все-таки подобает разубедить рабби?
Пока он молча размышлял над этими вопросами, Товия продолжал свою речь:
– Скажу тебе откровенно: мне даже по душе, что этот пресловутый Иегуда ибн Эзра не спешит подать нам помощь, какую обещал. Меня угнетала мысль, что руку помощи протянет мешумад, позором своей дочери заплативший за милость идолопоклонника. Я не приму ни денег его, ни помощи. Недаром написано: «Не вноси платы блудницы в дом Господа Бога твоего»[83].
