Карлос заметил, что невозможно любить Бога, не испытав Его любви к нам, а без любви любое богослужение не имеет никакой ценности.
— Очень верно, сеньор, — ответил священник, и возвёл очи к небесам, — так говорит святой Августин. Я полагаю, Ваше благородие цитировали его.
— Да нет же, — с досадой воскликнул Карлос. Ему казалось, что он говорит с глухим. — Но я знаю, что говорил Иисус Христос, — и от полноты сердца стал говорить о Его любви, о прощении и мире в сердце, который имеют те, которые надеются на Него.
Равнодушно-тупое лицо его слушателя не выдавало никакого интереса к теме, оно выражало только страх, который становился тем сильнее, чем дальше Карлос развивал свою мысль. Бедный церковный лицедей стал подозревать, что молодой коллега, демонстрируя перед ним свою учёность и новые идеи, хочет ввести его в заблуждение. Он даже не был уверен, что молодой господин утверждает одни только истины, которых придерживается католическая церковь, и не вплетает время от времени в свою речь явную ересь, чтобы испытать, достаточно ли он бдителен, чтобы это заметить. Разумеется, такого рода беседы он не мог поддержать, и не говорил ничего, кроме «очень верно, сеньор», или «очень хорошо, Ваше благородие» и, как только его понятия о приличиях ему это позволили, он распрощался.
Карлос был удивлён ограниченностью и глупостью отца Фомы, но долго задерживаться на этой мысли не стал. Он взял свой Новый Завет, чтобы в тени пробковых деревьев ещё немного почитать. Уже спускался вечер, а он всё ещё сидел на склоне холма, наблюдая, как сгущаются сумерки, как день покорно уступает место ночи. Разноречивые мысли оживали в его душе, картины из недавнего прошлого опять, как раньше, пытались овладеть его сердцем. Казалось бы, совершенно случайная мысль напомнила ему пряный аромат цветущих апельсиновых рощ… Этот аромат наполнял воздух, и лепестки этих цветов лежали на тропинках пышного сада Алькасара в Севилье, когда он последний раз гулял там с донной Беатрис… Ему на миг стало больно, но теперь он уже был в состоянии справиться с болью. Только что прочитанные слова владели его мыслями: «Приходящий ко Мне не будет алкать и жаждать». Он верил, что Христос может утолить его душевный голод: «имея Его, я владею всем… Я нашёл своё Эльдорадо!»
— Отец, мой родной, незнакомый отец, я нашёл, не в этом значении, в котором вероятно ты его искал, а я так мечтал найти. Я нашёл истинную страну счастья, подлинное сокровище, нетленное наследие, чистое, неувядаемое, которое сохранится для меня на небесах!
Один из великих поэтов сравнивает душу человека со странником, который с посохом в руке проходит по земле, идёт без отдыха, стремясь достичь недостижимого и устало вздыхает: «О, почему будущее никогда не становится настоящим». Христианский же комментатор добавляет: «С Христом будущее уже стало настоящим. Кто нашёл Христа, тот уже у цели, ибо Он усмиряет наш страх и осуществляет все наши устремления». Кто познал Его, тот постиг основу всего.
Если мы пройдём по всем эпохам, то можем от ушедших услышать множество свидетельств о том, что же находили в Нём сердца людей, но всё равно от каждого свидетельства человека возвращались бы к Его словам, которые лучше всего выражают истину: «Я есмь хлеб жизни», «Я успокою вас», «во Мне вы будете иметь мир».
Вместе с миром, данным Христом, к Карлосу пришло и глубокое понимание истины. Он теперь очень хорошо понимал всё, о чём говорилось в Новом Завете. Из частично неясного, стёртого и запятнанного эскиза он стал светом, озарившим душу до самых глубин, и каждое слово в нём засияло как яркая звезда.
Карлос часто читал из своей книги Долорес, хотя и не разубеждал её во мнении, что книга написана на латыни, а он делает для неё импровизированный перевод. Она слушала его внимательно, но лицо её становилось всё печальней. Никогда она не осмеливалась сделать хоть какое-то замечание, но когда Карлос заканчивал, она благодарила его в своей обычной уважительной манере.
