«Полагаю, что нет, – сказал мой спутник. – А давай спросим у знатока. ¿Gerardo, – зацепил он за рукав проходящего мимо председателя общества, – не скажешь ли, почему здесь так много женщин? разве они бывают воздухоплавателями?»
«Разумеется, нет, – снисходительно улыбнулся председатель. – Именно потому, после длительного пребывания наедине с воздушным океаном… и кулачком-с, – добавил он шепотом и подмигнул, недооценивая то ли мой слух, то ли знание испанского, – воздухоплаватели особенно ценят женское общество. А что?»
Пако задумался.
«¿Скажи, compañero, – неожиданно для меня спросил он у председателя Gerardo, – а трудно ли сделаться воздухоплавателем?»
«Нисколько, – с готовностью ответил тот. – Нужно только иметь хороший кредит на покупку воздушного шара, а также по крайней мере одну хорошую, крепкую руку».
«Все это, – сказал Пако, – у меня есть».
«¿А тысчонка на вступительный взнос найдется?»
«Si», – твердо сказал Пако.
«В таком случае, милости просим. ¡Друзья! – обратился председатель к присутствующим. – Хотя сейчас и неофициальная часть, наша организация, похоже, пополняется еще одним членом. Предлагаю выпить в его честь».
«И в честь его очаровательной спутницы», – добавили сразу несколько человек из толпы.
В воздухе поплыл нежный звон хрустальных фужеров.
Я с волнением наблюдала это необычное действо. Я представила себе огромный воздушный шар, а в его корзине – моего друга Пако. ¿Справится ли он? Во всяком случае, там уж не будет столь нелюбимых им узких переулочков. Я представила, как шар уплывает вдаль, вдаль, и Пако машет мне рукой… и вот уж он пропадает из виду.
Я тихонько заплакала.
«Tranquilo, chica, – сказал мой спутник и сжал мое плечо своей крепкой рукой. – Ты думаешь, я забуду тебя? Нет; я тебя никогда не забуду».
«А вдруг ты разобьешься?» – спросила я.
«Я буду молиться», – серьезно сказал Пако, и я опять увидела на его лице то самое выражение целеустремленности, с каким он заходил на раут.
Бог располагает, философски подумала я.
– Да, – сказала Вероника, поняв, что рассказ подошел к концу, – действительно красиво и романтично. Вот что такое красивый сюжет! Ведь история эта нисколько не веселей, чем та, предшествующая… но от той на душе было как-то муторно, а от этой такая приятная, элегическая печаль.
Ана пожала плечами и сделала струю воды слегка горячей.
– Единственное, что я так и не поняла, в каком городе происходили события, – сказала Вероника, – начиная с концерта. Ведь ты работала в Барселоне?
– А что, – нахмурилась Ана, – Барселона для Пако (де Лусия) недостаточно хороша?
– Но мне кажется, что Альгамбра в Гранаде, – нерешительно заметила Вероника. – Я запомнила это с той поры, как ты в первый раз показывала мне свои испанские фотографии.
– А я сказала «Альгамбра»? – удивилась Ана.
– Ну да.
– Это оговорка, – улыбнулась Ана. – Я наверняка имела в виду дворец Монклоа.
Вероника вздохнула.
– Ах, как это звучит – Монклоа! Как сказка… все равно что Сан-Суси… или Савой… Скажи, а Пако (тот, что не де Лусия) действительно сделался воздухоплавателем?
– Не знаю, – сказала Ана, – через месяц у него возникли семейные дела в другом городе, и он надолго уехал; а потом пришла пора возвращаться и мне… то есть я просто не дождалась его в Барселоне. – Она вздохнула легко, на фоне шелеста душа неслышно, и потянулась рукой к стеклу. – Послушай, мы не растворимся? Не пора ли…
Сдвинув створку, она осеклась на полуфразе. Тело ее пружинисто напряглось, и тотчас само собой напряглось сплетенное с ним тело Вероники. Вероника медленно повернула голову в сторону сдвинутой створки.
Они сидели и смотрели, обнявшись еще тесней, чем когда-либо. И замерли, подрагивая еле заметно, как натянутый лук. А навстречу нацеленным остриям их трепетных взглядов со стороны внешнего мира стремился еще один взгляд – серьезный взгляд потемневших глаз, внимательный, сдержанный, сосредоточенно-строгий взгляд, в котором не было видно ни страха, ни мысли, ни превосходства, ни стыда, ни совести, ни вожделения, ни насмешки.
Для нее Он был всем, началом и концом Вселенной. Он был ее первым значительным воспоминанием – Царь, которого она, играя, пыталась охватить своей детской ручонкой. К которому прижималась, которого гладила, до которого пыталась дотянуться в тот сладкий час, когда Он целовал губами и щекотал языком ее крохотную нагую Царевну.
Были, правда, еще и другие какие-то ранние воспоминания – мутные, бесформенные, страшные… Крик откуда-то сбоку – сдавленный, безобразный крик… падающая лампа… возня в сенях… Длинный ларь на столе, много людей… загадочные узкие лица… Заметила ли она вообще, что в доме кого-то не стало?
Ближе к концу тысячелетия она догадалась, что же все-таки произошло в ту ночь. Ну и что? Она равнодушно отбросила эту незначительную, случайную мысль; она была равнодушна ко всему на свете, кроме Царя.
Царя и Отца Вседержителя.
А зачем ей нужно было что-то еще?
