– «К совершенному преступлению»? – переспросила она. – Так там написано?
Корней слегка нахмурился и глянул в брошюрку.
– Хм. Оказывается, ты внимательно слушала.
– Но о каком преступлении идет речь? – спросила она, недоумевая. – Ведь если ты повернешь дело так, что Он все придумал, то преступления, следовательно, не было?
– Разумеется, – сказал Корней с некоторой досадой, – автор просто неудачно выразился… а скорее всего, пошутил…
– Не смейся надо мной, – попросила она.
– У меня и в мыслях такого не было! Ведь в инструкции ясно написано, для чего применяется экспертиза: для заключения… э-э, вот: «…о вменяемости подозреваемых, обвиняемых, подсудимых»… а вот еще… «свидетелей и потерпевших»… и даже «истцов, ответчиков»… Можно ли в условиях презумпции невиновности всерьез считать фактами преступления, совершенные обвиняемыми или даже истцами?
– У нас все можно, – не очень уверенно заметила она.
Корней демонстративно вздохнул.
– Ладно, – сказал он, – посмотрим, что дальше пишет поэт… «Самого тщательного описания и четкости изложения заслуживают такие симптомы, как бред, галлюцинации, конфабуляции… – что такое конфабуляции? я почему-то не знаю… – явления навязчивости и т.д. и т.п. При этом психические проявления при описании их в акте, как и в истории болезни, не должны искусственно расчленяться и терять свою… хм, синдромальную очерченность». Очерченность, да.
Он пролистнул пару страниц.
– «Ни в коем случае нельзя рекомендовать, – он подчеркивал буквально каждое слово, – какие бы то ни было раз навсегда установленные трафареты этой наиболее сложной и ответственной части акта, представляющей собой аргументацию выводов». Ты понимаешь? Ни в коем случае! Разве после этого у следователя остаются, э-э, – он сверился с текстом, – какие бы то ни было шансы? Я думаю, никаких.
– Ты можешь серьезно? – разозлилась она. – Можешь объяснить человеческим языком, что это значит?
– Это значит, – Корней отложил брошюрку насовсем и водворился в кресле, – что если то, что я хочу, будет доказано… самообвинение, я имею в виду… а оно, как видишь, будет доказано…
– То что?
– …то у следователя только и останется что прекратить дело производством. То есть, попросту освободить Отца от уголовной ответственности.
– Но в психушку – все равно?
– Да, но – на общих основаниях…
– Ну, а если Он все равно будет молчать?
– А тогда я сам добьюсь экспертизы. Это будет не так-то просто… но я добьюсь. И тебя туда приведу. Будет следственный эксперимент – ваше с Ним общение.
Заглавная буква в устах адвоката звучала издевательски.
– А потом, когда психиатр будет выносить заключение, – добавил адвокат, – когда будет колебаться… а колебаться будет, психиатрия штука темная… а главное, трафареты, какие бы то ни было, запрещены… я раздобуду у своих московских приятелей список вторичных симптомов наиболее желательного для нас диагноза. Истории болезни-то нет! Стало быть, свидетельства родственников приобретают доказательную ценность. А кто родственники? Одна ты только и есть. Вот и дашь свидетельства… Надо будет написать, что ходит при луне – значит, напишешь, что ходит… и так далее…
– Все, – сказала она, – поняла. Чем больше тебя знаю, тем больше восхищаюсь твоей гениальностью.
– Да, я такой. Так что у нас насчет письма?
– Ты подиктуешь?
– А что мне за это будет?
– Я немного могу дать…
– Жаль. Что ж, придется обойтись немногим.
– Тогда диктуй…
Они написали письмо и пошли в постель. Она ублажала его Царя – Царя гениального человека, – и скопище длинных, малопонятных слов, непонятно как просочившееся на это интимное действо, насмешливо наблюдало за ее ощущениями.
– Знаешь, – внезапно сказал Корней, – завтра день рождения у приятеля… Хотел бы я пойти с тобой.
Она внутренне напряглась и прервала ласку. Она не хотела общаться с другими людьми. Ей так хватало одного человека рядом. Всю жизнь хватало. От других были одни неприятности.
– Но вот думаю… как бы это не навредило делу…
– И правильно, – сказала она с облегчением. – Мне вообще нужно прятаться здесь, верно? Никто ведь пока не знает, что я у тебя живу.
Прятаться, таиться – это было ее родной стихией.
– Да, – сказал он.
– Ты и так небось как на иголках все это время…
– Есть немного, – признался он.
– Может, мне лучше уехать домой?
– Нет, – сказал он испуганно, – только не это.
– Но я могу повредить твоей репутации, – важно сказала она.
Он расхохотался.
– Репутации, говоришь?
Она похлопала глазами.
– Я сказала глупость?
– Ты сказала прелестную глупость.
– Я буду таиться, – пообещала она. – На звонки не буду отвечать. А если ты кого-нибудь должен будешь пригласить домой, я или спрячусь, или уйду на это время, как скажешь. А выходя на лестничную клетку, я буду смотреть в глазок.
– Хорошо, мы обсудим детали.
– Ты хочешь, как было третьего дня?
– А как было третьего дня?
– В попку.
– А-а… Сейчас нет.
– Будем спать?
– Нет еще. Я хочу Царевну.
– Тогда разворачивайся.
– Это еще зачем?
– А я тоже хочу кое-чего.
– Чего, чего ты хочешь?
– Не скажу.
– Да я уже и сам догадался. Ты хочешь мой пупок, верно?
– Не совсем.
– Как, – огорчился он, – пупок не сойдет?
