– Ну уж нет! – недовольно сказала Ана. – Даже и не думай об этом. Превратили меня в шлепальщицу, в какую-то фурию… к тому же с минуты на минуту явится Фил.
– Тогда нам нужно одеться.
– Вот это правильно.
Они стали одевать друг друга с тихими, нежными поцелуями.
– Пойдем, – сказала Ана, когда они кончили, – нужно разогреть ему обед.
– А где, кстати, Марина?
– На работе. Да, насчет Марины… учти, когда я буду с ней разговаривать, весь этот пизод с маньяком я вынуждена буду ей пересказать.
Вероника побледнела.
– Пожалуйста, без сцен. Пойми, это в наших общих интересах; ей нужно представлять себе сугубую запущенность твоего случая.
– Может быть, я лучше расскажу сама?
– Это ваше с ней дело, а я расскажу от своего лица. Здесь важны нюансы субъективного восприятия.
– Видимо, ты права, – кротко кивнула Вероника.
Они спустились на кухню.
– Пообедаешь с нами?
– С удовольствием. Зайка!
– Да?
– Я подумала… сколько же в нас всякого!
– Как, опять? – удивилась Ана. – В который раз?
– Не смейся; меня все больше поражает глубина человеческой души. Знаешь… пока суд да дело насчет психоанализа, я надыбала книжицу Фрейда. Скукотища, честно говоря; эти гладенькие, тяжеловесные немецкие фразы… Но что удивительно, так это бережность, с которой анализируется тончайшее, еле ощутимое… например, мальчик осмысливает свою пипиську, забавляется с ней, а взрослый человек, папаша, подробнейшим образом записывает все его действия и идеи… ну ладно; можно счесть психом отца – так нет же, еще один взрослый, светило с мировым именем, столь же подробно все это рассматривает и комментирует… а еще сотни человек слушают его лекции, а потом еще и читают чуть ли не миллионы. Если столько людей, наверняка не все подряд психи, что-то в этом находят, значит, что-то на самом деле есть? Значит, и мы с тобой не такие уж извращенные дуры, что копаемся в этом будто бы грязном белье своих душ?
– Ну, – подтвердила Ана, мелко рубя на деревянной доске укроп, немножко тимьяна и маленькую луковицу.
– С другой стороны, – продолжала Вероника, – где-то рядом – совершенно обратное. Какой-нибудь бандюга… подонок, зверь… втыкает в другого ножик, такой же, как сейчас у тебя в руке – и все, и плакали бесценные сокровища неповторимой личности… Или даже хуже того: он говорит, давай деньги, а нет – изнасилую твою жену… Какой парадокс! Эфемерные движения глубоких душ по соседству с этими животными позывами примитивных тварей…
– Вряд ли животными, – заметила Ана, помешивая в большой кастрюле похлебку-cocido, – не знаю, насилуют ли друг друга животные, но денег уж точно не вымогают.
– Ну, ты меня поняла.
– Я поняла, – сказала Ана, засыпая в кастрюлю порубленные овощи. – Думаю, ты путаешь психологию и мораль; как бы по-разному не выглядели действия бандюги и занятого пиписькой мальчика, оба они в принципе заняты одним и тем же.
– Как это? – ахнула Вероника.
– Очень просто – оба хотят насладиться… Из той же серии все, как ты выразилась, грязное белье наших душ.
– Ты сравниваешь нас с бандюгой?
– По глубине души – да.
Вероника помолчала.
– Я еще могу допустить глубину страшной, извращенной души какого-нибудь садиста, – брезгливо сказала она, – но если он убивает, чтобы попросту набить брюхо? чтобы спастись? Этак, чего доброго, ты найдешь глубину души и в амебах, поглощающих друг друга!
– Неужели ты веришь, – с удивлением спросила Ана, оборачиваясь от плиты в сторону Вероники, – что бандюги убивают от голода?
– Не всегда; но есть же выражение – голодный бунт.
Ана покачала головой и улыбнулась.
– Даже когда какие-нибудь отчаявшиеся люди сбиваются в толпу и идут убивать, всегда отыскивается кто-то главный, кто их ведет. Они думают, что идут за кусок хлеба, а на самом деле они идут за его власть. Можешь мне поверить; я изучала не только всесильное учение… Власть, деньги, всякие идеи и так далее – лишь разные пути к истинной цели, каковой является… что?
Она вновь отвернулась к плите, зачерпнула ложкой cocido, понюхала, попробовала и, зажмуривши Глазки, издала сладкий стон.
– Вот
– Сексуальное?
– Ты про cocido? – уточнила Ана. – Вот это уж я не знаю; в психоанализе я – полный ноль.
Со стороны прихожей послышались звуки, и на кухне возник Филипп – шумный, резкий в движениях; бросил озабоченный взгляд в сторону плиты; оценивающе дернул носом; узрев Веронику, махнул рукой; чмокнул Зайку в губы, протянутые навстречу.
– Привет, – сказала Вероника. – Фил!
– Ась?
– Скажи: ты мог бы убить кого-нибудь с голодухи?
– Сейчас – запросто. Что у нас? Пахнет хорошо.
– На первое cocido, а на…
– Можно не продолжать, – сказал Филипп, – иначе я лишусь сил от предстоящего наслаждения.
Вероника и Ана переглянулись.
– Что-то ты больно веселый, – заметила Ана, накрывая на стол. – Нарежь хлеб, Вероника… Выпивал? Ну.
– Это плохо?
– Я так не сказала. Есть новости?
– Новости теперь каждый день.
– Белая полоса?
– Тьфу, тьфу, тьфу! Но сегодня новость особенная.
Ана вопросительно посмотрела на мужа.
