Не радуйся, земля Филистимская, что сокрушен жезл, который поражал тебя, ибо из корня змеиного выйдет аспид, и плодом его будет летучий дракон.
И пришел Ахав домой встревоженный и огорченный тем словом, которое сказал ему Навуфей Изреелитянин, говоря: не отдам тебе наследства отцов моих. И лег на постель свою, и отворотил лице свое, и хлеба не ел.
И вошла к нему жена его Иезавель и сказала ему: отчего встревожен дух твой, что ты и хлеба не ешь?
Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их.
И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому.
И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи.
– Предначертание! – объявил Филипп, и Вальд, вздрогнув, отвлекся от прекрасных воспоминаний. – Я понял, в чем дело. Наша страна должна мучиться. Проклятая она, или, наоборот, святая – не имеет особенного значения; если проклята – значит, и мучения оттого; а если святая – значит, должна иметь перед глазами каждодневное зло… для страдания, для контраста…
Вальд поморщился.
– Юродивые дела.
– Вот именно; а мне неохота страдать. И это меня достает все больше. Постоянно ощущаю временность. Квартира… разве это, по большому счету, дом? Опять придут, экспроприируют… Я боюсь. Во мне остался страх с того времени. Со всех времен. Наверно, это генетический страх. Я загнал его глубоко и делаю вид, что все в порядке, но на самом деле я боюсь.
Вальд пожал плечами.
– Страх в конечном итоге полезен.
– Возможно. В каких-то пределах.
– Ну, так держи себя в этих пределах.
– Ради чего? Все больше думаю – ради чего, если можно дожить весело и счастливо?
– Весело, как же. Да ты там сдохнешь от скуки; а то и назад попросишься. Мало, что ли, таких?
– Я на акциях стал бы играть…
– Да-а, – протянул Вальд, покачивая головой, – раньше этот сюжет звучал как-то ярче, эффектнее… Мы стареем, партнер.
– Все стареют, – сказал Филипп, – это нормально; а вот что ненормально, так это что мы прячем головы в песок. Почему мы не видим, насколько все хлипко? Слишком заняты, вот почему! Вот убьют кого-нибудь, особенно знакомого… значит, есть повод поговорить. Чувствуешь? Всего лишь поговорить. Не сделать. Даже не задуматься!
– Не передергивай, – нахмурился Вальд, – я именно задумываюсь о службе безопасности, и именно собираюсь ее сделать.
– Очередной паллиатив. А вот поехали бы…
– Перестань.
– Ты бы женился там… тебе даже проще…
– Партнер, прекрати, – потребовал Вальд. – Нудно все это. Давай лучше выпьем.
– Давай.
Поднялись, посетили бар; сидя за стойкой, хлопнули по одной; помолчали, какие-то неудовлетворенные друг другом.
– Какие мы с тобой одинаковые, – с досадой сказал Вальд. – До отвращения одинаковые. Одному из нас вечно нужно плакаться, а другой должен быть сильным и утешать. Это, что ли, дружба?
– А знаешь, – с удивлением сказал Филипп, – похоже, ты сейчас попал в самую тютельку. Именно это и есть дружба.
Вальд хохотнул.
– Я сказал что-то смешное? – осведомился Филипп.
– Да нет. Наверно, ты прав. Я просто подумал, что раньше нам бы и в голову не пришло говорить о таких вещах после удачных переговоров. Мы – помнишь? – сразу бросались к своим триста восемьдесят шестым и если о чем-нибудь и говорили, то только как потолковей провести следующий этап. Ведь мы получили подряд, партнер! Давай хоть для приличия порадуемся!
– Ну, не совсем еще получили…
– Брось! После сегодняшнего он уже не уйдет.
– Надеюсь.
– Так что ж ты не рад?
– Да рад я, рад, успокойся!..
Вальд поджал губы.
– Ну вот, – ухмыльнулся Филипп, – теперь твоя очередь поныть… Да, насчет подряда – знаешь что? Мне понравился Эскуратов.
– Кстати, – осторожно заметил Вальд, – мне совестно признаться, но вообще-то я ни черта не понял, что у них случилось за обедом или раньше.
– А потому что ты не о том говорил с Эстебаном. И меня не так сориентировал. Вообще странно, как я не прокололся; только брэйнсторминг и помог.
– Может, все-таки расскажешь?
