Хит воспользовался возможностью сбежать. Я не мог оторвать руки от раны Принципа, чтобы остановить его.
Мальчик кашлянул кровью мне на подбородок.
– Расскажи о нем. О моем отце. О Кеве.
Целый океан крови окрашивал мои руки и корни дерева. Что я мог рассказать о Кеве, кроме его боевых заслуг? Он был хорошим воином, но это ничего не значило.
– Я… я не знаю… Я не…
– Перестань, Михей. Тогда расскажи мне о матери. Скажи, что я родился не из костей.
Она отдала его Дворцу костей. Это он хотел услышать в свои последние мгновения? Потому что больше я о ней ничего не знал, за исключением того, что она злая женщина на службе у злого бога.
– Ну и ладно, – сказал Принцип, будто пожалев меня. – Ты показал мне, где находится сердце. Давай… Железный. Терпеть эту боль… не слишком приятно.
Он говорил так, будто вот-вот уснет.
– Сначала… дай мне… флейту.
Я достал инструмент из кармана его штанов и вложил ему в губы. У мальчика не было сил, чтобы играть как следует, и он начал насвистывать. Грустную песню, похожую на закат, который не хочет заканчиваться, но всегда кончается, оставляя после себя холод и одиночество.
– Ты… сыграй.
– Я не знаю мелодию.
– Просто… повторяй… за мной.
Он начал слабо свистеть.
Я взял флейту и поднес к губам. Я пытался воспроизвести грустную песню, которую он узнал от девушки из снов, но не понимал, какие отверстия закрывать, чтобы получать нужные звуки. Собрав все силы, Принцип положил пальцы на отверстия, а я дул. Вместе мы играли грустную песню из его снов, а в моей душе садилось солнце, мы остановились, лишь когда силы Принципа иссякли и он больше не мог шевелить пальцами.
Тогда мне осталось только плакать.
– Какое печальное зрелище, – донесся голос из-за спины.
Я повернулся и увидел черноглазую Элли. Она ухмылялась так широко, что могла вывихнуть челюсть. Вокруг нее мерцало обсидиановое сияние, контрастируя с приглушенной зеленью леса.
– Спаси ему жизнь, – взмолился я. – Прошу тебя.
– Все что пожелаешь, папочка.
Элли опустилась на колени и погрузила пальцы в кровь Принципа. Она написала руну в виде звезд и каких-то символов на его животе, затем накрыла рану ладонью. Когда она убрала руку, рана закрылась и руна слилась со шрамом.
– Ты кровавая колдунья.
– Я все что угодно.
– С ним все будет хорошо?
– С ним никогда не было все хорошо. Но он не умрет, если ты об этом.
Я закрыл лицо окровавленными ладонями и зарыдал от облегчения.
– Плачущий завоеватель, – мрачно усмехнулась Элли. – Утай тоже много плакал, но никогда не позволял видеть это своим женам или воинам. Я смотрела, как он льет слезы, когда вселилась в дронго. Это помогло мне узнать, как достучаться до его сердца.
Какое отношение ко мне имеет сирмянский завоеватель Костаны? Я решил не подыгрывать ей и вытер слезы, заменив их кровью Принципа.
– Ты нас обманула, – сказал я. – Зачем ты привела нас в Пендурум?
Она развела руками:
– За этим. Чтобы это произошло.
– Значит, тебе надо было привести Крума в Мертвый лес?
– А ты помог, верно? Ты сразил Падшего ангела и открыл путь. Помнишь, что я сказала о твоих добрых намерениях? – Ее ухмылка стала шире. – Вот теперь слушай выстрелы. И крики.
Они превратились в фоновый шум, почти неотличимый от других звуков битвы.
Правое плечо онемело. Все это время кровь не переставала течь, и на траве осталась красная дорожка.
– Я могу позаботиться и об этом.
Элли окунула палец в кровь Принципа и начертила руну на моей коже. Пока она шептала заклинание, вопли боли в плече превратились в тихий шепот.
Я набрал в кулак звездного огня и сформировал шаровую молнию, после чего с удовлетворением сжал кулак.
– Вперед, – погладила раздутый живот Ахрийя, – отец моего сына.
– Ты говорила, что боишься дочери. Что не приблизишься к Васко, потому что она где-то рядом. Ты и об этом лгала?
– И да и нет, – пожала плечами она. – Последние четыреста лет у нас с Таурви были сложные отношения. Но время от времени мы объединяемся.
– Объединяетесь?
– Увидишь. Ты не слишком-то обращал внимание на то, что происходит на самом деле, а, Михей?
Я всегда знал, что нельзя доверять этому демону. И тем не менее именно она даровала мне силу. Она только что спасла Принципа. Я нуждался в ее помощи, но должен был проявлять осторожность, чтобы не стать ее марионеткой.
Я поднял мальчика и прижал к себе. С тропы донесся топот лошадей. Когда я отвернулся, в небо вспорхнул дронго с похожими на капли крови глазами.
Я укрылся за самым большим дубом, а всадники проскакали мимо на заляпанных грязью кобылах. Я узнал их.
– Борис! Видар! – окликнул их я.
В кожаных доспехах, кольчугах и щитках с украшениями из кости и оленьих рогов эти двое выглядели так же свирепо, как любой рубадийский воин на поле боя. Они натянули поводья, заставив лошадей с визгом встать на дыбы, и рысью подъехали ко мне.
– Малак… что с твоим сыном? – спросил Борис, державший в руках наборный лук.
– Отвезите его обратно в лагерь, прошу вас.
– Мальчишка попал в беду? – Видар снял с седла веревку. – С ним все хорошо?
– С ним все будет хорошо, – ответил я.
Видар помог мне привязать Принципа к спине Бориса.
– Отвезите его к моей жене. И берегите их.
