Мы сели втроем за кривой стол, под ножку которого я подложил порванную сандалию, чтобы не шатался. Мы поблагодарили Архангела за щедрый дар. Я произносил эти слова скорее из страха оказаться неблагодарным. Всю жизнь я испытывал этот страх, боялся лишиться всего, если не буду достаточно благодарен. Но хотя я и восхвалял Архангела за каждой трапезой, все равно потерял все.
Но я не делился с Марой и Принципом своим отчаянием, ведь вера – единственное утешение в холоде и темноте. Мара могла лишь молиться за Ану, и если эти молитвы хоть немного согревали ее – они дороже страшной правды, оставившей во мне этот холод.
Ашери хочет, чтобы мы тонули в истине, широко открыв глаза. Но в правде нет ничего хорошего. Мы стремимся скрыть правду под сладкой мечтой. Наверное, Мара мечтала, что когда-нибудь опять будет с Аной – как же еще ей жить? Она надеялась, что, несмотря на ее бессилие, Архангел с Двенадцатью вернут ей дочь. Что у нее есть, кроме этой подслащенной лжи?
После ужина Мара читала «Ангельскую песнь», Принцип играл на флейте, а я немного прибрался. Мы все страдали от блошиных укусов на голенях, хотя наша комната была чистой, насколько это возможно без щелока для стирки белья, горстка которого на рынке стоила как хлеб на три дня. Потом мы, как обычно, уснули у очага. Ночь прошла тихо, не считая сладострастных стонов в комнате наверху. И ветер за стенами выл громче, чем когда-либо с начала зимы. Как обычно, я смог уснуть только за несколько часов до рассвета – лежал и слушал заунывную песню ветра, пока разум не устал.
На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Я не забыл надеть маску, а потом пошел смотреть, кто там.
Худая женщина средних лет, закутанная в зимний шерстяной плащ, побитый молью, приветствовала меня улыбкой.
– Благослови тебя Архангел, господин. Я пришла, чтобы забрать Мару и ее мальчика. Мы скоро отправляемся в горы, и паладины уже ждут у ворот.
– Пойду разбужу ее.
Я подбросил еще одно полено в огонь и осторожно разбудил Мару. Она спала на животе, прижавшись щекой к набитой соломой подушке.
– Тебе пора собираться. – Я снова тронул ее за плечо. – Мара?
Она села, и волосы рассыпались по лицу. Глаза покраснели и затуманились.
– Тебя уже ждут, – сказал я.
– Мне снился ужасный сон.
– Что на этот раз?
Ее преследовали кошмары об Ане, и, кажется, с каждой ночью они становились все страшнее.
– Там был человек, который повесил себе на шею эти странные маски. Он преследовал Ану. – В ее глазах была боль. – А ты – его.
– Возможно, это был Васко?
– Может быть. Не знаю. Теперь все это кажется таким далеким.
Пока Мара собиралась за перегородкой, я разбудил Принципа, и мальчик сразу взялся за флейту. Сыграл мелодию, которую я от него раньше не слышал, стремительную и пряную, похожую на восточные танцы Эджаза.
– Откуда ты берешь эти мелодии, Принцип?
– Из снов.
Я рассмеялся:
– Ну хоть кому-то снятся хорошие сны.
– Меня учит девочка.
– Девочка?
– Она тоже родилась из костей. Она красивая.
Похоже, он близок к тому, чтобы начать видеть особые сны. Мои начались в одиннадцать. Мне было грустно осознавать, что, едва у него появятся волосы на лице, ему больше не позволят оставаться в монастыре с Марой. Мальчику придется искать свой путь в жизни, без помощи матери и отца.
Одевшись, Мара вышла на улицу, поговорить с ожидающей женщиной, пока собирается Принцип. Мне тоже почти пора было идти на караульную службу. А потом я вернусь в опустевшую комнату, слишком большую для одинокого мужчины. Если останусь в Гиперионе, придется искать жилье поменьше и подешевле, где-нибудь в Ступнях.
Едва Принцип вышел из-за перегородки, укутанный так, что не видно лица, как Мара вернулась в комнату.
– Имперские глашатаи… – Мара пробыла снаружи всего пару минут, но ее лицо стало бледным, как замороженным. – Она сказала, только что объявили…
– Что объявили? – спросил я.
– Каган Кардам Крум захватил имперский Пендурум и теперь нацелился на Семпурис. У Пендурума самые высокие стены во всем Крестесе, и, если рубади взяли его, значит, они владеют осадными орудиями. Они захватят и Тетис. А все мы знаем, что случается с женщинами в захваченном рубади городе.
Слыхал я про этого Кардама Крума. Один из немногих рубадийских каганов, чьи имена я потрудился запомнить. Во время своих первых завоеваний я нанимал целые племена рубадийских наездников, но, когда встретил Джауза и тот сделал для меня скорострельные аркебузы, перестал нуждаться в рубадийских методах войны. В лучшем случае они были еретиками, а в худшем – язычниками и не слишком ладили с моими просвещенными паладинами. Мне часто хотелось вышвырнуть их из Крестеса.
Но ни одной из этих мыслей не успокоить мать, тревожащуюся за благополучие дочери.
– Ты думаешь, Васко ее не убережет? – спросил я.
– Васко сам продаст ее Круму, если это даст ему какое-то преимущество.
– Нет, он не станет. Будет держать ее рядом, чтобы заманить тебя.
– Я больше не в силах выносить эту неопределенность. Как ты можешь просить меня забыть о ней?
Просил не я. То было жестокое требование судьбы.
В дверь постучали.
