– Мара, пора идти, а то паладины покинут город без нас.
– Не будет мне покоя в этих горах, – сказала Мара. – Мне надо идти туда. К Ане. Сейчас.
– Мара…
– Ты не понимаешь? Архангел наказывает меня за то, что была плохой матерью. Это мой шанс искупить вину. Я ей нужна!
– Но до Тетиса четырнадцать дней по морю и целая луна по земле – это летом. А зимой путешествие туда любым способом безрассудно или невозможно.
– Мне все равно. Я оставлю Принципа на твое попечение. И пойду к ней.
– Я пойду с тобой, – сказал Принцип.
Невозможно отделить мальчика от этой женщины, а ту – от ее дочери.
Опять раздался стук в дверь. Я вышел.
– Езжайте, сестра. Позже я сам привезу Мару в монастырь.
– Ты уверен? – Она накинула капюшон, укрыв обветренное и изможденное лицо. – Дорога нелегкая. Нас будут сопровождать паладины и разжигать огонь по пути.
– Я сам когда-то был паладином. И способен на большее, чем просто однорукий мужчина. – Я улыбнулся. – Храни вас Архангел.
– И тебя, добрый господин. А также позволь мне просто сказать спасибо. Я всегда чувствовала, что солдаты не получают должной признательности.
Имперская пропаганда дошла до того, что объявила, будто Михей Железный поклонялся Падшим и нес разрушение Священному Крестесу по их приказам. Конечно, эта женщина благодарила не Михея Железного, а солдата, которым я притворялся.
– Я ценю твою доброту.
Она пошла прочь по засыпанной снегом улице. А я вернулся к теплу очага.
– Ты еще можешь их догнать, – сказал я Маре. – Очень советую.
– Я иду в порт. – Мара туго замотала шарф. – Узнаю, идут ли корабли в Тетис. А если нет – попробую поискать повозку.
– Никто не отправится в Тетис во время метели. Я точно знаю.
– Тогда я пойду сама.
– Замерзнешь насмерть. Или же тебя схватят и продадут тем дикарям, которых все так боятся.
Я выглянул в окно, чтобы увидеть солнце, скользящее за туманной завесой от горизонта к середине неба. Чтобы получить плату за день, я должен в течение часа быть в катакомбах.
– Не дай ей сделать какую-нибудь глупость, – сказал я Принципу.
Но возлагать надежды на мальчика, который верит, что родился из костей, можно разве что от отчаяния.
– Я доберусь к ней сама, – сказала Мара. – А потом… я сделаю, как ты советовал. Приглашу Васко в свою постель, а когда он ощутит себя со мной в безопасности, воткну ему нож в сердце. Ты прав, мир не покупается миром. Я заплачу за мир для себя и для дочери его кровью.
Моя покойная жена Альма впадала в такое безумное состояние. Грозилась покинуть меня и вернуться в Пасгард. И даже хотела настроить людей против гарнизона, который я там оставил. Я научился пережидать подобные настроения, как шторм в порту.
– Мне пора в катакомбы, – сказал я. – Нам нужны деньги. Что бы ни случилось, нам нужен хлеб.
Я надел дублет и доспехи и вышел, надеясь, что эти двое будут здесь, когда я вернусь.
Я стоял в чреве Гипериона, рассматривая узоры, которые тьма рисует перед глазами. Я понимал, что Мара не просто в смятении. Раньше, когда она говорила о возвращении в монастырь, в ее голосе звучала надежда. Она хотела вернуться к привычной жизни, но мысль о том, чтобы сделать это без Аны, оказалась слишком болезненной. Она два месяца скорбела о дочери, которая не умерла, но очутилась на западном побережье Юнанского моря. Конечно, она пойдет к ней. Единственный путь, который она себе представляет.
А каков мой путь? Стоять в темном подземелье до конца своих дней? Если Мара готова умереть за свою дочь, ради чего я готов жить?
Я завидовал ее целеустремленности. Разлука с той, кого она любит, давала ей цель, как и Васко. И даже у мальчика, лишенного отца и матери, была цель – защищать женщину, которая его вырастила. А я стою в темноте, лишенный цели и не боящийся ничего, поскольку терять мне нечего.
– Где ты? – сказал я бездонной тьме. – Явись мне, как много лун назад в Сирме.
Я ощутил дуновение ветерка, пахнущего зелеными светлячками.
Подняв фонарь, я шагнул вперед, и холод земли проник сквозь кожу старых сапог. Я глубже и глубже спускался вниз вслед за дуновением ветерка, пока сами стены не стали черны как деготь.
Она стояла на пороге иного мира, за которым чернота была слишком странной для наших чувств. При виде бледной Элли с раздувшимся животом по моим венам разлился ужас.
– Раньше, чем я думала, папа, – сказала она. – Ты скучал по мне? Или тебе что-то сладко напела бездна?
– Мне нужна твоя помощь.
– Мне казалось, ты хотел избегать неприятностей.
– В конце концов, они сами всегда меня находят.
Абсолютно черные глаза Элли напомнили мне бездонный глаз Васко. Может, все это – порождение одного великого зла? Или я мыслил слишком просто? Может, зло бесконечно разнообразно и огромно, как краски звезд и бескрайний покров, на котором они висят?
– Что я могу для тебя сделать, Михей Железный?
– Я хочу пройти в Тетис твоей дорогой.
– И что ты будешь там делать?
– Разве ты не знаешь? Ты не следила за мной?
Она погладила живот:
